Алекс Серебров – Травница для Владыки Пустоты (страница 4)
Голоса множились, переплетались, создавая какофонию отчаяния. Алира поняла, что это не её мысли — это говорила сама Пустота. Место это было живым, и оно хотело, чтобы она сломалась.
— Занятно, не правда ли?
Его голос пришёл без предупреждения, и цепи мгновенно сжались от резкого скачка её пульса. Каэл'Арим стоял в арке, опираясь плечом о косяк, и наблюдал за ней с выражением почти научного интереса.
Он изменился с момента их первой встречи — или, возможно, позволил ей увидеть больше. Волосы были собраны в небрежный хвост, открывая линию шеи, где виднелись тонкие шрамы — старые, но странные, словно нанесённые не оружием, а когтями. На запястьях поблёскивали те же серебряные браслеты, но теперь она видела, что это не украшения, а что-то функциональное — руны на металле мерцали в такт его дыханию.
— Как ты спала? — спросил он с такой вежливостью, что Алира почувствовала, как гнев медленно закипает в груди.
— Отпусти меня, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Отпустить? — Каэл'Арим отошёл от арки и медленно приблизился. — Но ты же сама себя держишь, дорогая.
— Что ты имеешь в виду?
Он присел рядом с ней на корточки, и Алира почувствовала, как меняется температура воздуха. От него исходил холод — не зимний, а более глубокий, космический, словно он был частью пустоты между звёздами.
— Цепи, которые тебя держат, — объяснил он, протягивая руку, но не прикасаясь, — созданы из твоей собственной силы. Твоей злости, страха, отчаяния. Чем сильнее ты чувствуешь, тем крепче они становятся.
Серебряные глаза смотрели на неё с любопытством энтомолога, изучающего редкую бабочку.
— Это невозможно, — прошептала Алира.
— В твоём мире — возможно. Здесь реальность более… гибкая. — Каэл'Арим поднялся и начал ходить вокруг неё медленными кругами. — Эмоции здесь имеют вес, форму, субстанцию. Твои эмоции особенно. Они настолько яркие, что Пустота не может их игнорировать.
— Тогда освободи меня, — потребовала она. — Если это моя сила, то я могу ею управлять.
— Можешь, — согласился он. — Но для этого тебе нужно понять правила. А правила просты: здесь побеждает не тот, кто сильнее борется, а тот, кто умеет принимать.
Алира попыталась сесть, и цепи снова сжались, заставляя её задыхаться.
— Смирись, — сказал Каэл'Арим, и в голосе его не было насмешки, только что-то похожее на сочувствие. — Прими то, что произошло. Прими то, что ты здесь. Прими то, что я твой хозяин. И боль уйдёт.
— Никогда, — выдохнула Алира сквозь сжатые зубы.
И снова это выражение удивления в его глазах. Он остановился прямо перед ней, наклонился так, что их лица оказались на одном уровне.
— Никогда? — повторил он тихо. — Знаешь, сколько людей попадало сюда до тебя? Сотни. Тысячи. И все они, каждый без исключения, ломались. Кто за часы, кто за дни, но все ломались. — Он протянул руку и осторожно, почти нежно коснулся её щеки. — А ты говоришь "никогда".
Знакомый обжигающий холод его пальцев оказался странно успокаивающим. На мгновение цепи ослабли, и Алира почувствовала, как может глубже вдохнуть.
— Что делает тебя такой… упрямой? — пробормотал он, больше размышляя вслух, чем обращаясь к ней.
— Может быть, просто я знаю себе цену, — ответила Алира, встречая его взгляд. — И эта цена не включает поклонение самовлюблённому тирану.
Каэл'Арим моргнул. Потом медленно убрал руку и выпрямился.
— Самовлюблённый тиран? — в его голосе появились нотки веселья. — Ох, дорогая девочка, ты понятия не имеешь, с кем разговариваешь.
Воздух вокруг него задрожал, стал плотнее. Алира почувствовала давление — не физическое, а что-то более глубокое, что давило на саму её сущность. Серебряные глаза вспыхнули ярче, и в них отразились вещи, которые не должны были существовать — миры, умирающие в огне, звёзды, поглощаемые тьмой, существа, которые когда-то были богами.
— Я правил этим местом задолго до того, как твой мир узнал, что такое огонь, — сказал он, и голос его отдавался эхом, словно шёл из бесконечных глубин. — Я видел рождение и смерть цивилизаций. Я был свидетелем того, как целые расы поклонялись мне как богу, а потом исчезали в пыли веков.
Давление усилилось, и цепи на Алире стали такими тяжёлыми, что она едва могла дышать.
— И ты, маленькая смертная девочка, осмеливаешься называть меня самовлюблённым тираном?
Алира почувствовала, как её воля начинает трещать под этим давлением. Ещё немного, и она сломается, упадёт на колени, будет умолять о пощаде.
Но вместо этого она засмеялась.
Смех получился хрипловатый, надтреснутый, но искренний. Каэл'Арим отшатнулся, словно она ударила его.
— В чём дело? — требовательно спросил он.
— Ты, — выдохнула Алира сквозь истерический смех, чувствуя, как от ужаса подкашиваются ноги. — Ты звучишь как базарный хвастун, раздувшийся от собственной важности. Столько грозных слов ради одной напуганной пленницы? Ты просто жалок в своей напыщенности.
Давление исчезло так резко, что она едва не упала. Каэл'Арим стоял и смотрел на неё с таким выражением, словно она была живой загадкой.
— Ты не боишься меня, — сказал он, и это не был вопрос.
— Боюсь, — честно ответила Алира. — Но страх — это не причина терять достоинство.
Он молчал долго, изучая её лицо. Потом медленно кивнул.
— Интересно. Очень интересно. — Каэл'Арим повернулся к выходу, но у арки остановился. — Знаешь, что случится, если ты будешь продолжать сопротивляться?
— Что?
— Ты сойдёшь с ума, — сказал он просто. — Пустота не терпит сопротивления. Она будет давить на твой разум, шептать тебе страхи, показывать кошмары. Рано или поздно ты сломаешься. И тогда от той девочки, которая смеётся в лицо древнему злу, не останется ничего.
— Возможно, — согласилась Алира. — Но пока я не сломалась, я остаюсь собой.
Каэл'Арим повернулся к ней, и на лице его была странная, почти восхищённая улыбка.
— Ты удивительна, — сказал он тихо. — Абсолютно, фантастически безрассудна, но удивительна.
— Спасибо за комплимент, — сухо ответила Алира. — Теперь освободи меня.
— Нет, — он покачал головой. — Не сейчас. Сначала я хочу посмотреть, как долго ты продержишься. Хочу увидеть, действительно ли ты так сильна, как кажешься, или это всего лишь показуха.
Он направился к выходу, но голос Алиры остановил его:
— А что, если я окажусь сильнее, чем ты думаешь?
Каэл'Арим обернулся и посмотрел на неё через плечо. В серебряных глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение.
— Тогда, дорогая моя, — сказал он, — мне придётся пересмотреть свои планы относительно тебя.
Он исчез в тенях коридора, оставив её одну с невидимыми цепями и шепчущими стенами.
Время тянулось, как патока на морозе. Алира лежала на подушках, пытаясь найти баланс между сопротивлением и принятием. Слишком много злости — и цепи сжимались до удушья. Слишком много покорности — и она чувствовала, как что-то важное в ней начинает угасать.
Пустота шептала ей. Сначала тихо, почти нежно, предлагая облегчение взамен на подчинение. Потом громче, настойчивее, показывая образы дома, которого больше не было, людей, которые предали её, будущего, которого у неё никогда не будет.
Голоса множились, обвивались вокруг её разума, как змеи. Алира чувствовала, как они пытаются проникнуть глубже, найти слабые места в её защите.
Но она держалась.
Держалась, вспоминая запах маминого хлеба. Держалась, думая о книгах, которые она так и не прочла. Держалась, потому что где-то в глубине души горел маленький, упрямый огонёк, который говорил: "Я Алира. Я существую. Я имею значение."
Часы шли, а может быть, дни — в Пустоте время не имело смысла. Цепи то сжимались, то ослабевали, реагируя на каждое изменение её настроения. Алира училась дышать сквозь боль, думать сквозь отчаяние, существовать в состоянии постоянного равновесия на краю пропасти.
И постепенно она начала понимать кое-что важное.
Цепи не просто реагировали на её эмоции. Они были её эмоциями. Каждая вспышка гнева, каждый приступ страха материализовались в этом месте, становились частью реальности. Но если эмоции могли создавать оковы, то они же могли их и разрушать.