Алекс Серебров – Покорение огня (страница 9)
Потому что я должна была ненавидеть его легко. За грубость, за приказы, за то, что он смотрит на меня как на опасность.
А он смотрит… иначе.
Как на задачу, которую нужно выполнить. И всё равно – не даёт мне упасть.
К вечеру ещё далеко. Солнце всё ещё жжёт. Пыль всё ещё скрипит на зубах.
Я смотрю на его спину и понимаю: он ненавидит то, что я такое.
Но почему-то спасает моё тело.
И эта загадка пугает меня больше, чем те, кто идёт по следу.
Глава 4
Верёвка на моей ловушке дёргается так, будто её зацепили ногтем.
Я уже на ногах, прежде чем успеваю вдохнуть. Кость в пальцах хрустит, когда я сжимаю рукоять ножа. Тень в овраге гуще ночи; костёр – единственное пятно света, и оно слишком маленькое, чтобы доверять ему.
Я замираю, слушаю.
Сверху, на кромке оврага, шуршит камешек. Ещё один. Потом тишина.
Не зверь. Зверь бы не остановился.
Я делаю шаг в сторону, так, чтобы меня не было видно из света. Прижимаю спину к холодной земле, вытягиваю шею, ловлю запахи. Сухая хвоя, холодный ветер, дым. И под этим – то, что я уже ненавижу узнавать: тонкая гарь и озон, спрятанные в человеческом дыхании.
Она.
Я почти ругаюсь вслух, но не трачу воздух. Воздух ночью дорог.
Шнур цел. Узел держит. Костяные бусины на сигналке молчат – значит, никто не прошёл по тропе. Ловушка не сработала. Или сработала моя собственная паранойя, как обычно.
Я обхожу овраг по краю – там, где камни режут подошву, а ветер пытается выбить тебя из равновесия. Смотрю вниз, в тёмную ложбину, где прячется костёр. Лёгкое движение в траве – и я уже готов прыгнуть, а это всего лишь ветер, который бродит по низу, как по пустому коридору.
ПТСР – слово, которого никто здесь не знает. Я тоже не люблю знать. Я просто называю это «не умирать».
Я спускаюсь обратно, ставлю ногу так, чтобы не хрустнуть камнем. Подхожу к своей яме с кольями – проверяю: ветки на месте, маскировка не провалилась. Силок справа затянут правильно. Если кто-то пойдёт сюда на прямой ноге – упадёт. Если кто-то пойдёт осторожно – это будет уже не случайный путник.
Я не воюю с армией. Я покупаю секунды.
Секунды – единственное, что у меня получается покупать без золота.
Я возвращаюсь к костру и первым делом смотрю на девушку.
Она спит, свернувшись на боку, как кошка, которую били слишком часто. Плащ на ней чужой – стариковский, грубый, пахнет пылью и травами. Капюшон упал, и медная прядь липнет к щеке. В свете огня волосы кажутся живыми – будто огонь не снаружи, а в ней.
Я отвожу взгляд.
Не потому что мне стыдно смотреть. Потому что смотреть – значит думать.
А думать о ней ночью – это всё равно что держать ладонь над углями и убеждать себя, что не обожжёшься.
Костёр потрескивает. Я приседаю, подкладываю сухую ветку – и тут же гашу пламя ладонью, чтобы оно не поднялось слишком высоко. Свет – это маяк для обычных людей. Для тех, кто идёт по следу, он просто удобство. И мне не нравится делать им удобно.
Я проверяю оружие. Нож на месте. Ремень цел. Клинок сухой. Провожу большим пальцем по обуху, будто это молитва. Не потому что верю в богов. Потому что верю в металл.
Проверяю небо.
Звёзды висят низко – будто их можно достать и раздавить пальцами. Красивые. Я ненавижу, что замечаю это. Красота в моей жизни обычно заканчивается как приманка.
Холодный ветер гуляет по низу оврага, цепляет кости, лезет под одежду. Днём пустоши жарят, ночью выедают из тебя тепло так же честно, как стягивают кожу с мяса.
В таких ночах люди умирают тихо. Без героизма. Просто перестают держаться.
Я слышу, как она всхлипывает.
Не громко. Не театрально. Просто короткий звук, будто её кто-то ущипнул изнутри.
Я напрягаюсь. Рука сама тянется к ножу, потом к земле – я ищу глазами следы выброса. Дым? Искры? Движение? Любой знак того, что сейчас придётся выбирать: бежать или удерживать.
Ничего.
Только её дыхание стало быстрее.
Она дрожит.
Я вижу это по тому, как плащ чуть подрагивает на её плечах. Тело пытается согреться, а вокруг только ветер и камень.
Внутри поднимается раздражение. На неё. На старика. На то, что они притащили в мою ночь чужую слабость.
И – хуже – что слабость эта настоящая.
Я говорю себе: не трогай. Не подходи. Не лезь. Пусть мёрзнет. Это её проблема.
Но в голове, как всегда, всплывает не мой голос.
Девочка.
Маленькая.
Она сидит в углу развалин, укрытая тряпкой, и губы у неё синие. Я протягиваю руки – и руки мои пустые, потому что я не умею согревать. Я умею только держать. Держать оружие. Держать линию. Держать слово.
Держать оказалось недостаточно.
Картинка вспыхивает и исчезает так быстро, что я даже не успеваю назвать её именем. Я давно запретил себе это имя. Как запрещают себе слабое место.
Я сжимаю челюсть.
Делаю то, что не требует нежности.
Пять шагов вправо – и мои сапоги натыкаются на камень, который я специально оставил у края. Я переворачиваю его носком. Камень тёплый. Он держит в себе дневное солнце, как жадный.
Запоминаю.
Подхожу к костру, выбираю плоский камень, который лежит ближе к углям. Он горячий, обжигает через кожу. Я поддеваю его носком сапога и, не наклоняясь, пинаю к ней – не сильно, чтобы не ударить, но достаточно, чтобы камень прокатился по земле и остановился у её бедра.
Тепло будет под боком. Не от меня.
Я вынимаю из мешка запасной плащ. Мой. Тот, который пахнет мной, потом и металлом. Плащ, который меня спасал в сотне ночей.
Держу его в руках секунду дольше, чем нужно.
Словно спорю с самим собой.
Потом резко бросаю его на неё – не касаясь кожи. Ткань ложится поверх её плеч, закрывает грудь, подбородок. Она вздыхает глубже, и на секунду дрожь становится меньше.
– Не сдохни, – шепчу я так тихо, что слышу только сам. – Мне не заплатят за труп.
Это объяснение для меня.
Потому что если сказать правду, я снова окажусь в развалинах. С пустыми руками.
Я отхожу на два шага и снова становлюсь тем, кем должен быть: сторожем.
Проверяю периметр ещё раз, хотя уже проверял. Паранойя – мой лучший друг. Паранойя не бросает.