Алекс Серебров – Покорение огня (страница 10)
Узкая тропа вниз перекрыта верёвкой с костяными бусинами – если кто-то пойдёт, они стукнутся и дадут звук. Слева – яма с кольями, замаскированная сухими ветками. Справа – силок, чтобы сбить с ног. Простой, без изящества, но работает. Я люблю вещи, которые работают.
Когда я возвращаюсь к костру, старик уже спит. Он умудрился улечься так, чтобы спина была к камню, а лицо – к нам, как будто даже во сне хочет контролировать.
Я смотрю на него и чувствую знакомую колючую мысль: этот человек не так прост. Он слишком спокойно принял мои правила. Слишком легко отдал мне девушку, как будто отдавать – его профессия.
У него мягкий голос. У таких обычно ножи острые.
Я провожу ладонью по щетине. Кожа сухая, натянутая от ветра. Глаза сами снова ищут её, и я злюсь на это – на то, как быстро мозг выбирает слабое место.
Она укрыта моим плащом. Капюшон съехал ещё ниже, и я вижу шею.
И вижу то, от чего внутри что-то царапает.
Шрам.
Тонкая светлая полоска, неровная, как будто кожу рвали и потом кое-как сшили. На боковой стороне шеи, ближе к ключице. Такой не бывает от падения.
Я знаю этот тип шрама. Знаю по солдатам, которых пытали, чтобы они заговорили. Знаю по женщинам, которых ломали не ради информации, а ради удовольствия. Мир одинаково мерзкий в любых столицах.
Я резко отвожу взгляд, будто шрам – это клинок.
Но он остаётся у меня под веками.
Значит, не только она – опасность.
Значит, опасность уже была с ней.
С этим легче.
Потому что у меня есть правило: мне проще сочувствовать тем, кого били те, кого я ненавижу.
Я снова проверяю нож, будто нож может вырезать из головы это ощущение.
Костёр потрескивает, и тёплый звук обманывает. Ветер шевелит траву внизу, и от этого тень на земле дрожит, как живая.
Она вдруг тихо стонет.
Я напрягаюсь.
Её пальцы высовываются из-под моего плаща – тонкие, грязные. На кончиках пальцев проступает белое. Не свет костра.
Иней.
Я замираю так, будто кто-то наставил на меня арбалет.
Иней ложится на ногти, на кожу. Секунда – и он ползёт дальше, словно кто-то выдыхает зимний воздух прямо из её ладони. Ткань вокруг пальцев тускнеет, покрывается стеклянистой коркой. Земля рядом хрустит, будто кто-то рассыпал сахар.
– Чёрт, – выдыхаю я.
Страх.
Страх делает из неё то, что взорвало деревню. Я не видел эту воронку, но я слышал про такие следы. Остекленевшая земля, запах озона, мёртвая тишина. Пепел, по которому идут, как по дороге.
Если она сорвётся здесь, в овраге…
Я не успею даже поднять старика.
Я бросаюсь вперёд – и торможу сам себя на полушаге.
Не трогай.
Не хватай.
Контакт – это риск. Контакт – это паника. Паника – это выброс.
Я остаюсь в шаге от неё, смотрю, как иней лезет на ткань, как трава рядом с её ладонью темнеет и ломается.
И тут же – будто в ответ – у самого края плаща сухая травинка начинает тлеть.
Не огонь. Не вспышка.
Тление.
Слабое, коварное. Такое, которое заметишь только тогда, когда оно уже съело половину лагеря.
Магия во сне. Неуправляемая. Как кашель у больного – ты не выбираешь, когда он начнётся.
Она всхлипывает, и из горла вырывается звук, похожий на скулёж. Детский. Беспомощный.
Я сжимаю кулак.
Перед глазами снова – развалины, ледяной угол, синее лицо.
Нет.
Не сейчас.
Я поднимаю сапог и резко, точно, без лишних движений придавливаю тлеющую траву. Давлю до тех пор, пока не перестаёт пахнуть гарью. Ещё раз – контроль. Ещё раз – граница.
Потом носком сапога сминаю иней на земле – не потому что он опасен сам по себе, а потому что след. Любой след – это направление.
Сердце бьётся в горле так громко, что мне кажется: его услышат на кромке оврага.
Она не просыпается.
Только дыхание становится чуть ровнее, будто кошмар отползает обратно в темноту. Иней на пальцах тает медленно, будто стыдится собственного существования. Ткань плаща мокнет, темнеет.
Я стою над ней и понимаю, что в этот момент я не думаю о золоте.
Я думаю о том, как легко она может умереть.
И как легко я могу захотеть, чтобы она выжила не по контракту.
Эта мысль пугает больше магии.
Я отступаю назад, возвращаю себе дистанцию. Сажусь в тень, туда, где костёр не достаёт моих глаз. Там мне проще быть холодным. Там мне проще быть собой.
Пусть спит.
Завтра я снова буду сволочью. Завтра я снова буду говорить «правила», «темп», «не останавливаться». Потому что иначе мы не пройдём.
Но сегодня ночью я просто сторожевой пёс.
И этот пёс никому не отдаст свою добычу.
Глава 5
– Ты стараешься, – говорит Артур, и от его спокойного голоса мне хочется взвыть. – Но если сорвёшься – убьёшь нас. Думай.
Тимур стоит у прогнившей стены сарая и улыбается так, будто мы в тёплой школе, а не на заброшенной ферме, где пахнет старым сеном и мухами. Жужжание липнет к ушам, доски под ногами проседают, и каждый скрип будто предупреждает: ещё немного – и всё рухнет.
– Ещё раз, Лия, – мягко говорит Тимур. – Дыши. Чувствуй. Направляй.
Я вдыхаю. Выдыхаю.
Ничего.