Алекс Серебров – Покорение огня (страница 3)
И только потом замечаю то, от чего внутри у меня снова поднимается ледяная волна.
Рядом, в пепле, лежит тонкая лента. Обгоревшая, но узнаваемая по цвету – тёмно-синяя. Моя. Я когда-то перевязывала ею волосы, чтобы медь не бросалась в глаза на солнце. На конце – крошечный узелок, который я всегда завязываю одинаково. Привычка – тоже улика.
На ленте налипло несколько медных волосков. Они блестят даже здесь. Даже среди пепла.
Я сжимаю зубы так, что болит челюсть. Хочется вспыхнуть. Одним движением превратить эту нитку и эти волоски в ничто.
Но я не имею права.
Я поднимаю ленту, отрываю от неё волоски ногтем – по одному, до боли, до крови под кожей. Сдираю их и прячу в кулак. Потом нахожу плоский камень, давлю волоски между камнем и стеклом, пока они не перестают быть похожими на волосы. Это глупо, мелко, грязно. Но это не магия.
Ленту я рву на две части. Одну – запихиваю в ту же трещину, где спрятан медальон, глубже. Вторую – бросаю в пепел в другом месте, чтобы она потерялась среди чужого.
– Ты понимаешь, что это не спасёт навсегда? – тихо спрашивает Тимур.
– Я понимаю, – отвечаю я. – Но это спасёт от шоу.
Он кивает, как будто именно этого и ждал.
Ветер поднимает пепел, и он стелется по земле низко, не решаясь подняться выше. Небо над руинами серое, сумеречное. Солнце где-то есть, но не здесь.
Я натягиваю капюшон. Плащ падает на лицо, прячет волосы, прячет меня. На секунду я почти благодарна ткани.
Тимур делает шаг вперёд, показывая направление – к дороге, к пустошам, к неизвестному.
– Веди, – говорю я.
Голос сухой. Взрослый. Такой, каким я ещё утром не умела говорить.
– Я не дам им превратить это в шоу.
Мы делаем первый шаг прочь от воронки.
И тогда, далеко, за серой линией холмов, раздаётся вой.
Гончие.
Глава 2
– Ты Ворон? – спрашивает старик, и голос у него такой мягкий, будто он предлагает мне тёплый хлеб.
Я не поднимаю взгляд сразу. Даю паузу – ровно настолько, чтобы он почувствовал, кто здесь решает, кому и когда отвечать. Пальцами веду по кромке кружки. Дерево стола липнет к коже, как свежая смола, только пахнет не лесом, а кислым элем и чужими руками.
– Зависит от того, кто спрашивает, – говорю я.
В таверне «Кривой Топор» полумрак держится за углы, как крыса за крошки. Дым от табака висит низко, прижимая головы к столам. Слышно, как кто-то давится смехом, как скребут по полу сапоги, как под столом шуршит солома, набитая в щели вместо нормальных досок.
Мне нравится это место ровно по одной причине: здесь у каждого есть что скрывать. И никто не задаёт вопросов, если ты отвечаешь взглядом.
Старик стоит напротив, не садится. Значит, пришёл не пить.
За его спиной – девушка. В плаще с капюшоном, слишком большом для её плеч. Она держится чуть в стороне, как будто ей не место рядом с ним, и всё равно тень от неё отрезает мне кусок света.
Я ловлю запах первым – озон и гарь. Не тот, что от кузницы или пожара на окраине, а сухой, резкий, будто воздух разрядили прямо в комнате.
Маг.
Слово всплывает в голове спокойно, без эмоции. Как отметка на карте: здесь трясина, туда не лезь.
Я всё же поднимаю взгляд.
Седина у старика аккуратная, борода ровно подстрижена. Хромота – настоящая или хорошо сыгранная, пока не ясно. Лицо – добродушное, но глаза слишком внимательные. Такие смотрят не на людей, а на слабые места.
Девушка не показывает лица. Но я вижу кусочек кожи на шее, белой на фоне тёмной ткани, и то, как её пальцы сжимают край плаща, будто она держит себя на месте.
– Тимур, – представляется старик. – Мне сказали, ты берёшься за сложные дороги.
– Сложные дороги стоят сложных денег, – отвечаю я.
Я слышу собственный голос со стороны: ровный, чуть хриплый, будто я родился в этом дыму. На самом деле у меня внутри всегда одна и та же картинка – дорога, на которой тебя могут ждать за любым камнем. Мир давно перестал быть местом, где ты просто идёшь.
Сзади кто-то громко ставит кружку на стол. Звук резкий. Металлический.
На мгновение у меня сжимается всё внутри – как будто снова ударили по щиту рядом с ухом, и мир на секунду превращается в белую вспышку. Я чувствую это телом: плечи поднимаются, челюсть сводит, сердце бьётся быстрее.
Я моргаю. Один раз. Второй.
Ладонь сама, без приказа, скользит под стол – к ножу. Пальцы касаются рукояти. Дерево знакомое, тёплое от моего тела. Я держусь за это ощущение, возвращаю себя обратно.
– У тебя дрогнула рука, – говорит Тимур, будто замечает случайно.
– У меня всегда дрогнет рука, если рядом слишком шумно, – отвечаю я. – Садись. Если пришёл торговаться – садись.
Он садится. Девушка остаётся стоять.
Я не предлагаю ей место. Не из грубости. Из протокола. Чем меньше она занимает пространства, тем проще мне контролировать, что она делает.
Я бросаю быстрый взгляд по таверне.
Два выхода: один в общий зал, другой – в кухню, где пахнет жиром и луком. Окно у стойки заклеено бумагой, но я знаю: одним ударом локтя его можно открыть. Под стойкой у хозяина всегда есть дубина. У половины посетителей – ножи. У четверти – привычка лезть туда, куда не зовут.
А в дальнем углу сидит человек в тёмном, слишком чистом для этой дыры. Не смотрит на женщин. Не пьёт. Просто держит кружку и слушает. Лицо выбрито аккуратно.
Я не называю это словом «Инквизиция». Я просто фиксирую: лишние уши.
– Твоя спутница может снять капюшон, – говорю я ровно.
Девушка едва заметно дёргается.
– Не может, – отвечает Тимур. – Это… необходимость.
Я хмыкаю.
– Необходимость обычно пахнет так, будто за вами бегут, – говорю я. – И, судя по запаху, бегут не просто люди.
Тимур смотрит на меня поверх кружки. Его улыбка остаётся мягкой.
– Ты чувствуешь запахи, – произносит он. – Хорошо. Значит, ты понимаешь, что нам нужен профессионал.
Мне хочется сказать: «Мне нужен не ваш ад, а деньги». Но я уже давно не говорю лишнего. Лишнее слово – как лишний шаг в тёмном коридоре.
– Сколько? – спрашиваю я.
Тимур кладёт на стол кошель.
Звук золота – самый честный звук на свете. Он не обещает, он просто есть.
Я смотрю на кошель и сразу понимаю: там мало. Последнее. Старик принёс не оплату, а надежду. У надежды всегда пустые карманы.
Девушка делает шаг ближе – на полступни – и тут же замирает. Она не приближается ко мне, она приближается к кошелю. Как будто этот кусок кожи и шнурков держит её на ногах.
Я замечаю её руку.
Тонкие пальцы. Ногти коротко обрезаны. На суставе – след ожога или старого шрама. И дрожь.
Не истерика. Не страх толпы. Другая дрожь – ровная, сдержанная, будто она держит в ладони что-то очень тяжёлое и не имеет права уронить.