Алекс Серебров – Покорение огня (страница 2)

Тимур наклоняется. Его рука на мгновение касается моей спины – почти ласково. Но это не ласка. Это якорь.

– Ты – не вещь, – произносит он. – Ты – сосуд.

Меня мутит от этого слова.

– Сосуды не выбирают, что в них наливают? – спрашиваю я.

– Выбирают, – отвечает он спокойно. – Но не всегда сразу.

Я хочу врезать ему словами, чтобы он наконец дрогнул. Чтобы признал: то, что произошло, не «случилось», а вырвалось из меня и убило людей.

Но времени нет.

– Они найдут по вещам, – говорю я, заставляя себя думать. – По тому, что здесь было моим.

– И по волосам. По коже. По крови, если ты оставишь, – тихо отвечает Тимур.

Я автоматически прижимаю ладонь к предплечью под плащом, где под тканью скрывается старый ожог. Тело помнит чужие ремни и чужие иглы. Тело знает цену крови.

– У тебя есть что-то узнаваемое, – продолжает Тимур. – Что-то, что может назвать тебя вслух.

Я закрываю глаза. Вижу медальон. Тот, который мне дали в детстве. Смешно – в детстве я думала, что он защищает.

– Есть, – говорю я.

– Тогда забери, – говорит Тимур. – И спрячь. Отдельно.

– Почему отдельно?

– Потому что если найдут одно, пусть не найдут всё, – отвечает он.

Логика холодная. Почти военная. И я ненавижу, что она мне подходит.

– Сколько у нас времени? – спрашиваю я.

Тимур прислушивается, и я повторяю за ним: напрягаю слух. Мир молчит. Даже птицы. Это молчание страшнее воя.

– Мало, – говорит он. – Если гончие уже взяли след, у нас не будет даже часа.

Слово «гончие» режет по нервам. Я не видела их. Но слышала истории: собаки, которые не устают. Люди в чёрном, которые не торопятся, потому что уверены – добыча уже их.

Я натягиваю плащ на плечи. Ткань цепляется за сажу на коже, и ощущение такое, будто я снова в чужих руках. У меня дрожат пальцы – не от холода. От того, что я удерживаю себя от магии. От простого желания сжечь всё ещё раз, чтобы ни костей, ни лиц, ни кукольных глаз.

Но это будет новый след. Новый крик.

Я заставляю себя дышать медленно. Вдох. Выдох. Грубо, через горло, через пепел.

Я иду вдоль края воронки, разглядывая пепел. Он кажется одинаковым – серым, бесконечным. Но глаза цепляются за детали.

Кусок ткани. Пряжка. Обгоревшая ложка.

И вдруг – кукла.

Она лежит на боку, словно её просто бросили. Платье сгорело до коричневой бахромы, пластмассовая кожа оплавилась, но лицо… лицо сохранило форму. Глаз – один. Второй вытек, оставив чёрную дырку.

У меня перехватывает горло так, будто кто-то затягивает на шее петлю.

Соседская девочка. Маленькая, вечно чумазая, с косичками. Она всегда бегала за мной и спрашивала, почему у меня волосы «как у лисы». Я отшучивалась. Я думала, это – жизнь.

Пепел под ногами вдруг становится тяжелее.

«Они придут», – бьётся мысль. – «Они возьмут эту куклу. Поднимут её на копьё. Скажут: вот, смотрите, что делает ведьма. Смотрите, как правильно бояться».

Воздух не проходит. В груди пусто и колет.

Я опускаюсь на колени. Колени ударяются о стеклованную землю, и боль помогает не распасться.

– Лия, – тихо зовёт Тимур.

– Я знаю, – отвечаю я, не поднимая головы. Голос ломается, но я не даю ему стать плачем. – Я знаю.

Я беру куклу двумя пальцами, будто она заразная. Она лёгкая. Слишком лёгкая.

Рядом обвалившаяся балка, под ней – трещина в стекле, уходящая вниз, как рана. Туда можно спрятать.

Я достаю обрывок ткани – не новый, не чистый. Просто кусок, который нашёлся на моём плече, когда я поднялась. Возможно, это был чей-то рукав. Я не думаю об этом.

Заворачиваю куклу. Пальцы не слушаются, ткань цепляется за оплавленные края. Я делаю вдох. Ещё один.

– Быстрее, – шепчет Тимур.

– Не трогай, – отрезаю я.

Он замолкает.

Я опускаю свёрток в трещину под балкой. Проталкиваю глубже, чтобы не было видно. Потом набираю пепла и осколков и засыпаю сверху, выравнивая поверхность ладонью. Пепел липнет к коже, забивается под ногти, как будто хочет остаться со мной навсегда.

– Пора, – говорит Тимур и кладёт ладонь мне на плечо.

От этого прикосновения меня бросает в дрожь. Он стоит слишком близко. Он знает, что я делаю, и ему это нужно.

– Ещё не всё, – отвечаю я.

Я поднимаюсь. В боку тянет, как после удара. Голова лёгкая, будто я потеряла кровь, хотя крови нет.

Я ищу глазами то, что может назвать меня по имени.

У края воронки, там, где когда-то была наша дверь, я замечаю металлический блеск. Подхожу. Под сапогами хрустит стекло, и каждый шаг звучит слишком громко.

В пепле лежит медальон.

Мой.

Круглый, с простым узором, который знают в нашем краю. Узнаваемый. Узнаваемый настолько, что его не нужно даже показывать – достаточно назвать.

Я поднимаю его. Он горячий – будто помнит огонь. Цепочка порвана. На внутренней стороне – маленькая вмятина от моего ногтя. Я глотаю воздух, и на секунду мне кажется, что я снова маленькая, что мама застёгивает цепочку и говорит: «Не теряй. Он о тебе расскажет».

Он расскажет.

Я сжимаю медальон в кулаке так, что металл впивается в кожу.

– Тимур, – говорю я.

– Да, дитя моё?

– Не называй меня так, – произношу я, и сама удивляюсь, как спокойно это звучит.

Тимур смотрит внимательно. В его глазах – вопрос. И что-то ещё. Не обида. Оценка.

– Хорошо, Лия, – отвечает он.

Я киваю. Это маленькая победа. Но победы здесь не держатся.

Я ищу место, где можно спрятать медальон. Не рядом с куклой. Отдельно.

В стеклованной земле есть трещина – тонкая, как волос. Я опускаюсь, просовываю туда медальон, проталкиваю дальше кончиком ножа, который нахожу в пепле – чужого, безымянного. Металл скребёт стекло. Звук мерзкий. Но медальон уходит внутрь, исчезает.

Я засыпаю трещину пеплом, стараясь сделать всё так, будто здесь ничего не трогали.