Алекс Серебров – Пепельный цвет (страница 5)
– Ты защищаешь, – сказала она. – Значит, она важна.
– Уйди, – повторил я. – Я не дам.
– Ты уже дал, – ответила она тихо. – Ты дал ей тишину. Ты дал ей место рядом.
Я сжал девушку крепче – и в этот момент понял, что сестра не просто пугает. Она ревнует. Ревнует к тому, что принадлежало ей одной: мой страх, моя вина, моя бессонница. Мой внутренний шум.
– Ты умерла, – сказал я сквозь зубы. – И ты не имеешь права.
Её улыбка стала шире – и сразу в ней проступила боль. Она не могла лгать, и потому каждый её укол был правдой.
– И всё равно я здесь.
Холод ударил снова – сильнее, почти физически. У меня свело пальцы. Плащ стал тяжёлым, будто намок льдом. Девушка под ним дёрнулась и тихо, без звука, попыталась вдохнуть – и не смогла.
Я увидел: по её ресницам пошёл иней. Тонкий, белый.
Страх вспыхнул во мне такой яростью, что я едва не бросился на сестру руками. Нельзя душить. Нельзя бить. Да и что толку бить воздух?
Я сделал другое.
Я поднял подбородок и посмотрел сестре в глаза, впуская её в себя ровно настолько, насколько нужно, чтобы она почувствовала границу.
– Хватит, – сказал я медленно. – Я не твой.
Внутри поднялся вой мёртвых – как хор, который не любит, когда его обрывают.
Я вдохнул – и воздух обжёг лёгкие холодом. Потом выдохнул – и в этом выдохе было то, что я раньше не позволял себе: выбор.
Сестра моргнула. На секунду её лицо дрогнуло, как отражение в воде.
Холод в комнате чуть отступил. Печурка тихо щёлкнула, и уголь вспыхнул краснее.
Девушка под плащом судорожно вдохнула. Горячий пар ударил мне в ключицу, и я почувствовал, как она дрожит всем телом – возвращаясь в тепло, как в жизнь.
Сестра сделала шаг назад. Её силуэт стал размываться, будто её выдувает сквозняком.
Запах лилий начал уходить, растворяться в ладанной сладости.
– Я вернусь, – сказала она, и в голосе не было угрозы. Только обещание, которое она обязана исполнить.
Тень на стене дёрнулась – и исчезла. Окно осталось белым от инея, но воздух стал чуть мягче. Огонь в печурке снова затрещал – слабым, но упрямым.
Я не разжимал рук ещё несколько секунд, хотя каждое мгновение близости было неправильным. Девушка прижималась ко мне, как к стене, потому что иначе падала бы. Её дыхание сбивалось, рвалось короткими глотками. Моё – тоже. Я чувствовал её сердцебиение через ткань, как слабый стук по моим рёбрам.
Живая. Тёплая.
Опасная.
Она подняла на меня глаза. В них была не благодарность даже – шок. И вопрос: что это было? Почему в комнате вдруг стало холодно, почему на стекле иней, почему я держу её так, будто вырываю из смерти?
Я не мог объяснить. Не словами. Да и если объясню – станет хуже. Слова в «Склепе» превращаются в доносы.
Я только разжал хватку чуть-чуть, ровно настолько, чтобы она могла стоять сама. Плащ оставил на её плечах, как броню. Не потому что хотел укрыть – потому что иначе она снова начнёт мерзнуть.
Она вдохнула глубже и прошептала:
– Она… кто?
Я посмотрел на белое окно, на иней, на тень, которой больше не было, и ощутил, как мёртвые опять пытаются проснуться внутри, но пока – тихо. Потому что она рядом.
– Не уходи от меня сейчас, – сказал я вместо ответа. Голос вышел грубым. Почти злым. Так проще выжить.
Она сглотнула и кивнула.
И тогда из пустоты, уже почти без запаха лилий, словно из щели между мирами, пришёл последний шёпот – не в ухо, а прямо в кровь.
Глава 4
Тихон
Белый свет пробивался сквозь мутное стекло и резал глаза, будто меня снова выводили на плац – показывать, что оружие цело. Дождь стучал по крыше теплицы ровно, упрямо, как пальцы конвоира по прикладу. От этого стука хотелось либо уснуть, либо сломать что-нибудь, лишь бы перестало.
За стеллажами было тесно. Запах мокрой земли, ржавчины и – резко, неуместно – спирта. Я нашёл бутылку ещё ночью, в ящике с тряпьём, и теперь держал её так, будто это не лекарство, а последний аргумент против гнили.
Алёна лежала на боку, уткнувшись лбом в согнутую руку. Плащ соскользнул с плеча и теперь прикрывал её только наполовину. Волосы прилипли к вискам от пота. Дышала она неглубоко, рвано – как человек, который пытается не впустить в себя боль, но всё равно впускает.
Я услышал её раньше, чем увидел: не стон – только сбитое, сухое дыхание, которое цеплялось за горло. Она всё ещё держала свой запрет. Не плакать. Не просить.
Хорошо. Потому что если она сейчас начнёт издавать звуки – сюда придут.
Я присел рядом, не касаясь сразу. Внутри поднялась привычная, злая осторожность: любое прикосновение – повод. Для Нестерова, для конвоя, для моих мёртвых. Но рука у неё уже была не просто рукой. Она пульсировала воспалением, и это воспаление могло сделать её бесполезной быстрее, чем пуля.
– Эй, – сказал я тихо, но так, чтобы пробило сквозь жар. – Слышишь?
Она не ответила. Только ресницы дрогнули. Значит, слышит.
Я потянул край плаща, чтобы открыть её кисть. Кожа на запястье была холодной, а выше – жаркой, как раскалённый металл. Пальцы – бледные, с синеватым оттенком на кончиках, будто холод до сих пор держал её изнутри.
На тыльной стороне ладони – воспалённое пятно, красное, с белёсым, как налёт инея, центром. Магия оставляет следы хуже ножа: нож хотя бы честный. Магия сначала целует, потом гниёт.
– Проснись, – приказал я. – Руку дай.
Её губы шевельнулись. Беззвучно. Я понял по тому, как напряглась шея: она пытается сказать что-то, но слова вязнут в горячем воздухе.
Я наклонился ближе.
– Не разговаривай, – отрезал я. – Кивни.
Она кивнула. Маленькое движение. Упрямое.
Хорошо. Значит, можно.
Я вытащил тряпку – чистой она не была, но лучше, чем ничего – и плеснул на неё спирт. Запах ударил так резко, что на секунду стало светлее в голове. Дождь продолжал стучать. Белый свет продолжал давить.
– Будет жечь, – сказал я. Не утешая. Предупреждая.
Она снова кивнула, и в этом кивке было больше согласия, чем в любых словах. Она разрешала. Она принимала, что это нужно.
Я прижал тряпку к её коже.
Алёна дёрнулась всем телом, но не издала ни звука. Только пальцы другой руки впились в бетон, и ногти заскребли так тихо, что я услышал это как пощёчину. В горле у неё что-то сорвалось – не плач, нет, просто воздух, который не помещался внутри.
– Дыши, – приказал я, не отнимая тряпку. – Через нос.
Она попыталась. Плечи ходили, как у загнанной.
Я держал её руку крепко, но без лишнего. Не ласка. Фиксация. Если она вырвется – раздерёт кожу. Если она крикнет – конвой услышит. Если конвой услышит – Нестеров получит повод войти и посмотреть, почему его ресурс «портится».
Спирт прожигал не только её кожу – он прожигал мои нервы. Потому что вместе с запахом мне снова пришло ощущение: её близость глушит то, что у меня внутри. Мёртвые отступали, как стая, которую прогнали огнём. И от этого хотелось либо благодарить, либо ломать ей горло, чтобы вернуть привычный шум. Я ненавидел себя за обе мысли.