Алекс Серебров – Пепельный цвет (страница 7)

Мне хочется огрызнуться. Сказать, что я не забываюсь, что у меня всё под контролем, что я не девчонка, которой можно читать лекции. Но в горле сухо, и я слишком хорошо помню вчерашний момент, когда на «десять» я отдёрнула руку и чуть не упала – и всё равно… всё равно мне хотелось обратно. В ту секунду тишины, когда внутри становилось светло.

Я ставлю мел на край грядки, как ставят нож – так, чтобы можно было схватить быстро.

– Ладно, – говорю я. – Протокол.

Слово смешное и страшное. Будто мы не в теплице с разбитым стеклом, а в лаборатории, где если перепутаешь цифры, тебя разобьют на детали.

Я вытираю ладони о штаны и делаю шаг к Тихону. Сердце бьётся громче, чем часы. Земля пахнет сильнее, чем должна. Всё обостряется, когда приближаешься к нему – будто мир заранее знает, чем это закончится.

– Руку, – говорю я.

Он не протягивает. Не поднимает. Просто остаётся. И в этом «остаётся» – его единственная уступка.

Я поднимаю свою ладонь и касаюсь его запястья.

Холод. Сначала – привычный, как металл. Потом – глубже: будто ледяная вода проходит по моим костям и ищет, где тоньше. Я сжимаю зубы.

– Раз, – выдыхаю я.

Тишина приходит сразу. Не абсолютная – я всё ещё слышу часы, дождь по стеклу, далёкие звуки. Но внутри становится не пусто, а ровно. Как будто кто-то выровнял землю, убрал камни, снял с меня груз, который я таскаю с собой столько дней, что уже не помню, когда он появился.

– Два.

Тихон смотрит куда-то мимо меня. Но я вижу по его горлу, по тому, как он сглатывает, что и на него это действует. Что ему легче. Что ему… нужно.

От этого становится опасно.

– Три.

Мои пальцы начинают неметь. Это должно пугать – но почему-то не пугает. Наоборот: будто если они онемеют, мне будет проще держаться.

– Четыре.

Я чувствую его кожу под подушечками пальцев. Не как прикосновение – как точку опоры. Я знаю, что он не должен касаться первым. И он не касается. Но его запястье чуть поворачивается – на долю движения, которое можно списать на дыхание.

– Пять.

Я делаю вдох, и вдруг понимаю: я дышу глубже, чем обычно. Как человек, которому дали воздух после долгого бега.

– Шесть.

Стук часов становится не угрозой, а метрономом. Отмеряет не время до беды, а время до… чего-то другого. До возможной нормальности. Меня бесит эта мысль. Но она есть.

– Семь.

Я чувствую жар в груди. Нелогичный. Как будто тишина внутри разогревает то, что давно было заморожено. Я вспоминаю, как в детстве, если долго держать руки в снегу, потом больно, когда возвращается тепло. Возвращается – и ты понимаешь, что ты не камень.

– Восемь.

Тихон дышит иначе. Ровнее. Тише. Его плечи чуть опускаются – как у человека, которому наконец разрешили не держать удар.

– Девять.

Мне хочется закрыть глаза. Просто на секунду. Отдать себе эту секунду без контроля. Я не закрываю. Но желание становится почти физическим.

– Десять.

Я должна отпустить. Я знаю это. Я учила себя отпускать всё – дом, вещи, людей, надежды. Это несложно. Это даже привычно.

Но сейчас… сейчас мне хочется не отпускать.

Тепло в груди разливается дальше – вниз, по животу, по бёдрам, по рукам. Глупое, стыдное, живое. Тело вдруг вспоминает, что оно не только для выживания. Я чувствую, как расширяются зрачки – как будто мне темно, хотя свет вокруг белый и жестокий.

Одиннадцать.

Я не произношу вслух. Просто держу ещё мгновение.

И это мгновение – как удар сладкого яда.

Мне становится хорошо. Не «спокойно». Не «легче». А именно хорошо – до головокружения, до дрожи, до ощущения, что я могу смеяться и плакать одновременно, но не из боли, а из переизбытка. Будто кто-то внутри меня распахнул дверь, и туда хлынуло лето.

Я выдыхаю – и губы сами приоткрываются, как перед поцелуем. Я успеваю испугаться этого движения – и в тот же миг всё рушится.

Тихон резко отдёргивает руку.

Не бьёт. Не толкает. Просто отбрасывает моё прикосновение, как бросают раскалённое железо. Отступает на шаг, и тишина внутри меня обрывается.

Мир возвращается громко: часы стучат как молот, земля пахнет гнилью, в стекле шуршит дождь. Холод в руках – теперь уже настоящий, мерзкий. А сладкий жар остаётся на секунду, как фантом, и от этого мне хочется снова схватить его запястье, снова удержать, снова – одиннадцать.

Я ненавижу себя за это желание.

– Ты… – начинаю я, и голос у меня сиплый. – Ты же сказал десять.

Он стоит напротив. Лицо каменное, но я вижу в глазах что-то слишком живое. Не нежность. Не мягкость. Скорее ярость на самого себя – за то, что он это почувствовал тоже.

– Я сказал, – отвечает он. – Ты не услышала.

Я делаю шаг к нему – не потому что хочу спорить. Потому что внутри всё ещё зудит пустотой. Я хочу обратно в ту секунду. В ту тишину. В тот дурман.

– Я услышала, – говорю я. – Просто… там было…

Слова липнут к языку. Я не могу назвать это. Если назову – оно станет реальнее. Станет опаснее.

Тихон смотрит на мои руки – на белые узоры на запястьях. Потом поднимает взгляд на моё лицо.

– Это и есть опасность, – говорит он.

– Опасность – это Нестеров, – резко отвечаю я. – Охрана. Пули. Холод от… от твоей сестры. Не десять секунд тишины.

Он делает короткий шаг ближе – ровно настолько, чтобы я почувствовала его присутствие, но не настолько, чтобы это стало новым контактом. Он держит дистанцию, как держат лезвие у горла: близко, но не касаясь.

– Не понимаешь, – произносит он и вдруг тянет пальцы к вороту своей рубашки.

Я вздрагиваю, потому что движение слишком личное. Но он не касается меня. Он касается себя – и это почему-то страшнее.

Тихон оттягивает ткань вниз, открывая шею.

Там – след. Белёсый, грубый, замкнутый круг. Шрам от петли, который не уходит, даже если тебя возвращают. Даже если ты дышишь.

Мне становится холодно не в руках – под рёбрами.

– Видишь? – спрашивает он.

Я смотрю. Не потому что хочу. Потому что не могу не смотреть.

– Одиннадцать секунд, – говорит он, и голос у него почти спокойный, но в спокойствии – нож. – Это не магия. Это петля.

Я сглатываю. Во рту вкус мела и земли.

– Ты… – я не могу договорить.

– Думай, Алёна, – резко обрывает он. Впервые он произносит моё имя так чётко, как будто это тоже часть протокола, часть границы. – Десять секунд – чтобы выжить. Одиннадцать – чтобы захотеть умереть снова и снова. По своей воле.

От этих слов меня будто ударяет в грудь. Не физически – смыслом. Потому что я уже поняла: то «хорошо», которое вспыхнуло во мне на одиннадцатой секунде, было не подарком. Было крючком.

Я опускаю взгляд на свои запястья. Узоры белеют, как тонкий иней.

– Значит, я сама… – начинаю я.