Алекс Серебров – Пепельный цвет (страница 6)

Я приподнял тряпку. На ткани осталась кровь – несколько тёмных точек, густых, как чернила.

И в тот же миг мир провалился.

Не полностью – на секунду. Но этого хватило.

Я увидел огонь. Не этот жалкий огонёк в жестянке, а настоящий – широкий, жадный, который ест воздух и стены. Увидел мост – не красивый, не городской, а грубое перекрытие, бетон и железо, уходящее в дым. Под ногами дрожало – не от дождя, от взрывов или от того, как рушится что-то большое.

И ребёнок.

Маленькая фигура в грязной одежде, лицо не разобрать – только белая полоска щёк в копоти. Он стоял слишком близко к краю. Слишком один.

Я моргнул – и видение ударило ещё раз, сильнее. Я почувствовал вкус гари, будто язык обожгло. Услышал не крики – глухой рёв, как у пламени, когда оно находит кислород.

Я резко вдохнул, сдерживая звук. Не сейчас. Нельзя дать этому выйти наружу.

Алёна смотрела на меня. Глаза мутные от жара, но внимательные. Она заметила. Она всегда замечает, даже когда почти падает.

– Ты… – одними губами.

– Молчи, – отрезал я и снова прижал тряпку к её ладони, будто боль могла заглушить видение. – Сюда не надо.

Её взгляд стал злее. Не на меня – на то, что я что-то увидел и не сказал. Люди не любят, когда их жизнь читают, как бумагу.

Я сменил тряпку, снова плеснул спирт. Запах поднялся облаком. Дождь стучал ровнее, словно насмешка: вот вам вода, а вам всё равно не станет легче.

Она снова дёрнулась, снова удержала звук. Только по щеке скатилась слеза – тихая, упрямая, как она сама. Она не всхлипнула. Не дала ей стать плачем. Я отметил это автоматически и почему-то почувствовал уважение, от которого стало неприятно.

– Держись, – сказал я.

Слова вышли почти как забота. Я сразу же выпрямился, будто это было опасно.

Алёна стиснула зубы сильнее. Кивнула – едва заметно. Не благодарность. Согласие на выживание.

Я закончил промывать. Кровь больше не выступала. Кожа вокруг ожога была красной, натянутой, горячей. Её трясло – от боли, от жара, от того, что тело пыталось бороться, а бороться было нечем.

Я оглянулся на щель между стеллажами. Свет шёл полосой, белый, мокрый. Если в коридоре кто-то остановится – нас могут заметить. Если услышат дыхание – придут. В «Склепе» не спрашивают, что случилось. В «Склепе» смотрят, что можно использовать.

– Руку сюда, – приказал я и подтянул её ближе к себе, в тень. Так, чтобы свет не выдал блеск мокрой кожи.

Она подчинилась. Медленно. Ей было трудно двигать пальцами, и это бесило меня сильнее, чем должно: не потому что я злой, а потому что любая слабость рядом со мной заканчивается смертью. Я слишком часто это видел.

Мне нужны были бинты.

Я посмотрел на свою рубашку. Грязная, пропахшая дымом и ладаном. Но ткань крепкая.

– Сиди, – сказал я и, не спрашивая, рванул рукав. Ткань затрещала, как сухая ветка. Раз, ещё раз – и у меня в руках оказались полосы.

Алёна подняла взгляд – резкий, настороженный. Она явно хотела спросить, почему я делаю это, будто мы… будто мы не просто заключённые, а люди. Я не дал ей такого права.

– Не смотри так, – сказал я. – Мне выгодно, чтобы ты не сгнила.

Это было грубо. Правильно. Так безопаснее.

Она выдохнула – слишком резко, почти смешок, но без звука. И в этом выдохе было что-то новое: она поняла правила игры. Не «доброта». Выгода. Совпадение интересов. Союз по необходимости.

Я наложил ткань на её ладонь и начал бинтовать. Туго, чтобы держало, но не так, чтобы перекрыть кровь. Пальцы у меня работали точно – не потому что я мастер, потому что я много раз видел, как люди умирают от мелочи, если мелочь запустить.

Она сжала губы, когда я затянул узел. Не от боли – от того, что ей пришлось позволить мне сделать это. Ей было трудно принимать помощь. Это я тоже понимал. Помощь всегда имеет цену, особенно здесь.

Я закончил. Бинт из моей рубашки выглядел нелепо на её тонкой руке, но держался. Я задержал ладонь на секунду дольше, чем нужно, проверяя температуру.

И снова – короткий укол видения, как игла.

Огонь. Мост. Ребёнок.

Я резко убрал руку, будто обжёгся.

Алёна заметила. Её взгляд стал пристальнее, почти трезвым.

– Ты видел, – прошептала она. Наконец – голосом. Тихо, так, что слова едва существовали.

Я поднял голову. Слушал коридор. Только дождь, только дальние шаги – пока далеко.

– Видел, – признал я.

Её горло дрогнуло. Она хотела спросить «что», но боялась ответа. Потому что ответ – это крючок. А крючки рвут.

– Через кровь, – добавил я, и сам ненавидел, как это звучит.

Она не отдёрнула руку. Значит, ей важнее было знать, чем защищаться. Или ей уже некуда было защищаться.

– Не говори ему, – сказала она.

Я посмотрел на неё. Глаза всё ещё были горячими, влажными, но уже не расплывались. Она держалась за сознание, как за край ямы.

– Я не его, – ответил я.

И сразу понял, что это почти звучит как клятва. Я ненавидел клятвы. Клятвы ломаются первыми.

Дождь усилился. Стекло над нами зашумело, белый свет стал ещё белее, будто день решил выдавить нас наружу, на показ.

Алёна моргнула, и на ресницах застряла влага. Она опустила взгляд на бинт, на ткань моей рубашки, и на секунду в её лице мелькнуло что-то болезненное – не благодарность, нет, а понимание: теперь мы связаны не только следами на её коже. Мы связаны тем, что я сделал выбор не дать ей умереть.

Я встал, прислушиваясь к коридору, и сказал ровно, без мягкости, чтобы не сорваться в другое:

– Я видел огонь через твою кровь. В таких пожарах обычно не бывает выживших. Но ты здесь.

Глава 5

Алёна

Мел скрипит так, что у меня сводит зубы. Я вожу белой палочкой по бетону между грядками, и звук режет воздух тонко, противно – как стекло по стеклу. Запах земли поднимается снизу тёплой сыростью, будто пытается притвориться жизнью. Над всем этим – стук часов: глухой, ровный, чужой. Не здесь, в теплице, а где-то за стеной, в коридоре, где ходят сапоги и принимают решения.

Я рисую две линии. Старт и финиш. Между ними – десять секунд.

– Тебе это кажется смешным? – спрашиваю я, не поднимая головы.

Тихон стоит напротив, у кромки грядки. Плащ на плечах, руки опущены. Он не делает ни шага навстречу – как всегда. Как будто невидимая черта проходит не по бетону, а по нему.

– Мне это кажется поздним, – отвечает он.

Голос у него ровный. Но я уже научилась слышать, где ровность настоящая, а где – натянутая.

Я стираю рукавом белую пыль с пальцев. Мел остаётся под ногтями, в складках кожи – как маленькое доказательство, что я всё ещё могу что-то контролировать. Хоть что-то.

– Поздно будет, когда я не смогу разжать пальцы, – говорю я и киваю на свои запястья.

Белые узоры после контактов не исчезли. Они стали тоньше, как бы ушли глубже, но всё равно видны – если смотреть внимательно. След. Улика. Приговор в рассрочку.

Тихон переводит взгляд на мои руки – быстро, почти нехотя, будто сам себе запрещает рассматривать. Потом – на линии на бетоне.

– Десять, – говорит он. – Считать будешь ты.

– Почему я?

Его челюсть напрягается. Он делает вдох – короткий.

– Потому что ты легче забудешься.