Алекс Серебров – Пепельный цвет (страница 4)
Голоса ожили от холода, будто лёд – их корм.
Я шагнул к кровати. Чем ближе к ней – тем слабее мёртвые. Я знал это уже телом, не умом. Но сейчас тишина не приходила. Её не хватало, как не хватает воздуха в горящей комнате.
Она открыла глаза – мутные, сонные. Попробовала сесть и тут же вздрогнула, обхватив себя руками.
– Холодно… – шепнула она.
И я увидел – не глазами даже, кожей: холод был не просто в комнате. Он был в ней. Он заползал под её одежду, в горло, в губы.
Иней на стекле уплотнился.
Запах ладана вдруг перебило другое – чистое, сладковатое, совсем не здешнее.
Белые лилии.
Я застыл.
Этот запах был невозможен в «Склепе», среди гнили и озона. Он приходил только с кладбища, с поминок, с крышек гробов. Запах, которым прикрывают смерть, чтобы не видеть.
– Вставай, – сказал я резко. – Сейчас.
Она смотрела на меня, не понимая, почему я такой. Почему в голосе не приказ – страх.
Я схватил свой плащ со спинки стула. Ткань пахла тем же ладаном, въевшимся в волокна, как чья-то чужая милость. Я набросил плащ на неё – не касаясь кожи, только укрывая сверху, как щитом.
Она вздрогнула, как от удара. Пальцы её сжались на вороте, и я заметил: кончики стали бледными. Почти серыми.
– Тихон… – выдохнула она. – Что…
– Тише, – сказал я, и это прозвучало странно: я прошу тишины у той, кто и так тишина.
Пламя в печурке качнулось и почти погасло. Комната стала другой. Тени в углах потяжелели, как мокрая ткань. На стене напротив кровати появилась тень – не от огня. Она была слишком чёткой.
Женский силуэт. Тонкие плечи. Длинные волосы. Голова чуть наклонена, будто прислушивается.
И я ощутил то, чего не ощущал уже давно: как холод касается сердца не снаружи, а изнутри.
– Злата, – прошептал я, и имя обожгло язык.
Тень на стене дрогнула. Печурка пискнула железом, будто ей больно. Лилии запахли сильнее, приторно, до тошноты.
Она не появилась сразу. Сначала пришёл звук – лёгкий, как скрип ногтя по стеклу. Потом – дыхание. Холодное, невидимое, но я кожей почувствовал, как оно идёт по комнате.
Девушка рядом со мной задрожала. Не от страха – от того, что температура в её теле падает. Её губы стали синими так быстро, что мне захотелось выругаться, ударить кулаком по стене, сорвать с себя ошейник и разнести всё к чертям.
Нельзя.
Мне нельзя.
Я сделал единственное, что мог.
Шагнул вперёд и встал между ней и тенью на стене.
– Уходи, – сказал я. Голос стал низким, металлическим. – Не сюда.
Ответ пришёл не словами – ледяной волной. Она ударила по мне, прошла сквозь плащ, сквозь кожу, и морозный узор на запястье вспыхнул болью, как раскалённая проволока. Я стиснул зубы.
Тень на стене вытянулась, словно улыбается.
И тогда она проявилась.
Слева от печурки воздух будто сгустился, и из него вышла женщина – бледная, почти прозрачная, но слишком настоящая для иллюзии. Платье на ней было старое, грязное по подолу, и всё равно пахло лилиями, как будто её хоронили вчера.
Глаза – мои. Тот же разрез, та же тьма.
Сестра.
Она смотрела не на меня. Она смотрела на ту, что дрожала под моим плащом.
– Ты привёл, – произнесла она спокойно.
Её голос был без истерики. Без злости. Только правда – холодная, как нож, который режет медленно.
– Это не я, – выдавил я. – Это они.
Она наклонила голову, будто слушает мои оправдания и не слышит ничего нового.
– Ты пустил её в тишину.
Рядом со мной девушка тихо всхлипнула – звук сорвался, но тут же она зажала рот рукой, будто сама себя наказала за слабость. Пальцы её уже плохо слушались.
Я повернул к ней голову на секунду – и у меня внутри что-то оборвалось: её кожа стала серой. На висках выступил пот – холодный, как роса на камне. Глаза расширились, но взгляд плыл, терялся.
Замораживает.
Я знал, что сестра может мучить. Я знал, что она умеет держать меня за горло без рук – годами. Но чтобы так… чтобы убивать холодом…
Новая грань. Новая боль.
– Не трогай её, – сказал я, и в голосе впервые прорезалось то, что сестра всегда вытаскивала из меня: отчаяние.
Она улыбнулась. Легко, почти ласково.
– Ты боишься за неё.
– Это не страх, – соврал я.
И сразу понял: сестра слушает не слова. Она слушает то, что под ними. Врёшь – и она чувствует, как язык прилипает к нёбу.
Она сделала шаг ближе. Пол под её ногами не скрипнул. Скрипнула кровать – от того, что девушка попыталась отодвинуться и не смогла.
– Ты тёплый рядом с ней, – сказала сестра. – Ты тихий.
От её слов у меня вспыхнула злость – не на неё, на себя. На то, что это правда. Что рядом с живой я становлюсь не таким, как в «Орехе», не таким, как на плацу, когда меня показывали солдатам, чтобы они боялись.
– Я не принадлежу тебе, – выдавил я.
Сестра медленно подняла руку и провела пальцами по воздуху. Лёд в комнате усилился, иней на стекле утолстился, стал матовым. Огонь в печурке почти умер – только красная точка угля дрожала внизу, как сердце на последнем ударе.
Девушка синеела.
Я развернулся и прижал её к стене – резко, без нежности, так, как прижимают, когда вытаскивают из-под обвала. Плащ обмотался вокруг нас двоих. Её тело под тканью было горячим – ещё горячим – и этот жар ударил мне в грудь, как глоток воздуха.
Тепло её тела сквозь одежду было не соблазном. Оно было спасательным кругом. Я держал её, потому что если отпущу – она упадёт. Если упадёт – замёрзнет.
Она судорожно вдохнула мне в шею, и я почувствовал пар. Тёплый. Живой.
Мёртвые в голове на секунду стихли, будто тоже прислушались.
– Дыши, – прошипел я ей в волосы. – Дыши. Слышишь? Не закрывай глаза.
Она кивнула, но кивок вышел слабый, как у ребёнка. Пальцы её судорожно вцепились в мой плащ, и я ощутил, как морозный узор на её запястье касается моего рукава – даже через ткань, как ледяная метка.
Сестра смотрела на нас с тем выражением, которое я ненавидел больше всего: спокойная уверенность.