Алекс Серебров – Наследие тёмного леса (страница 7)

А потом тишину разорвал голос.

– Данечка…

Я замер. Кровь отхлынула от лица. Тепло Леи исчезло, сменившись ледяным ужасом.

Голос доносился со стороны.

Я медленно, очень медленно повернул голову.

Мила стояла у соседнего дерева.

Она стояла неестественно ровно, руки по швам. Её голова была наклонена к плечу под странным углом, словно шея была сломана. Но смотрела она на меня.

И улыбалась.

Это была не улыбка Милы. Это была улыбка, которую я знал лучше своей собственной. Улыбка с щербинкой между передними зубами. Улыбка моей сестры.

– Ты нашел её, – сказала Мила.

Голос был не её. Это был голос четырнадцатилетней девочки. Звонкий, но с эхом, будто она говорила из дна колодца.

– Мою куклу. Ты сохранил её?

Анна зажала рот рукой, её глаза полезли на лоб.

– Мила? – прошептала она.

Мила не посмотрела на сестру. Она смотрела только на меня. Её глаза начали меняться – радужка выцветала, становясь серой, как у Кати.

– Ты обещал, что мы поиграем, – сказала она, делая шаг ко мне. – Помнишь? Ты обещал, что мы пойдем домой вместе. Но ты ушел. А я осталась. Здесь холодно, Даня. И темно.

– Катя… – выдохнул я. Ноги подкосились.

– Не слушай! – Лея дернула меня за руку, её ногти впились мне в кожу. – Данил, это не она! Это ловушка!

– Она хочет забрать тебя у меня? – лицо Милы исказилось в гримасе детской обиды, которая выглядела жутко на взрослом лице. – Не отдавай меня ей. Иди ко мне. Иди сюда. Я покажу тебе, где я сплю.

Она протянула руку.

И я почувствовал, как меня тянет к ней. Не физически. Душой. Часть меня – та, сломленная, виноватая часть – хотела пойти. Хотела верить, что это она. Что я могу всё исправить.

– Она здесь, – прошептала Мила-Катя, и её голос упал до инфразвука, от которого задрожали деревья. – Она хочет играть. И ты будешь водить.

Тень за её спиной сгустилась, приобретая очертания. Огромные. Нечеловеческие.

Охота началась по-настоящему. И приманкой была моя мертвая сестра.

Глава 5

Лея

Сон не шёл. Он ходил кругами вокруг палатки, царапался в брезент, но внутрь не заходил. Я лежала на спине, уставившись в темноту, где угадывался провисший от сырости потолок, и слушала. Слушала, как остывает лес. Как трещит догорающий костёр. Как дышит во сне София в соседнем спальнике – тихо, с присвистом.

Но громче всего я слышала собственную кровь.

Она шумела в ушах, пульсировала в кончиках пальцев, особенно в той руке, которую сегодня держал Данил. Это было глупо, иррационально, но я всё ещё чувствовала фантомное тепло его ладони. Оно не смывалось, не выветривалось. Словно он оставил на мне невидимый ожог, отпечаток своей тревоги и своей силы. Это ощущение раздражало. Я привыкла контролировать своё тело, свои реакции, но сейчас кожа предавала меня, сохраняя память о прикосновении, которого я не просила.

Я перевернулась на бок, сжав подушку. Закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же всплыла та кукла. Грязная, тряпичная, с оторванным глазом. И голос Милы – чужой, скрипучий, мёртвый: «Она хочет играть».

Меня передёрнуло. Я села, отшвыривая спальник. В палатке было душно, пахло старым пухом и несвежими носками. Мне нужно было вдохнуть. Просто вдохнуть холодного воздуха, чтобы прочистить мозги и вернуть ту Лею, которая верит в статистику и поисковые квадраты, а не в одержимость.

Я выбралась наружу, стараясь не шуметь молнией.

Ночь была густой, как нефть. Костёр почти умер – осталась лишь горстка рубиновых углей, подёрнутых серым пеплом. Они давали слабый, дрожащий свет, которого хватало лишь на пару метров. Дальше начиналась стена тьмы.

Лагерь спал. Палатка Сергея стояла чуть поодаль, оттуда доносился ритмичный, надсадный храп. Наверное, он принял снотворное или успокоительное. После того, что случилось у дерева с дуплом, у него тряслись руки так, что он не мог удержать кружку. Я видела, как он перед сном минут десять сидел, глядя на фотографию Насти, гладил её большим пальцем, шептал что-то. Это был его ритуал. Его способ не сойти с ума.

Анна и Мила спали в одной палатке. Оттуда не доносилось ни звука. Надеюсь, Мила спит. Надеюсь, та сущность, что говорила её ртом днём, тоже спит.

Только один человек не спал.

Я увидела его сразу. Данил.

Он сидел на поваленном стволе дерева на границе света и тени. Спина прямая, напряжённая, как натянутый лук. Он не шевелился, не курил, не смотрел в телефон. Он смотрел в лес. Его поза выражала абсолютную, хищную готовность. Так сидит сторожевой пёс, который почуял волка, но ещё не залаял, чтобы не спугнуть стаю.

Я хотела подойти к нему. Спросить: «Что ты знаешь? Почему ты так боишься?» Но я замерла, не сделав и шага. Что-то остановило меня. Какой-то инстинкт, древний, как сам этот лес, шепнул: «Замри».

И тогда я услышала звук.

Сначала мне показалось, что это ветер гонит сухую листву по земле. Шорох. Тихий, шуршащий, множественный. Ш-ш-ш-ш… Но ветра не было. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, влажный.

Звук усилился. Теперь это напоминало не листья, а тысячи крошечных ножек, перебирающих по сухой земле. Как будто миллион тараканов бежал по бетону. Или сухих пальцев скребли по коре. Звук шёл не с одной стороны. Он шёл отовсюду. Он окружал нас.

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, гулко и больно. Я почувствовала, как холодные мурашки побежали по спине, поднимая волоски на затылке.

Я посмотрела на Данила.

Он уже стоял. Я не видела, как он встал – это произошло мгновенно, беззвучно. В его руке тускло блеснул длинный нож. Он медленно поворачивал голову, сканируя периметр.

Наши взгляды встретились через угасающий костёр. Я ждала, что он подмигнёт, покажет жест «тихо», сделает что-то успокаивающее.

Но я увидела его глаза. В них плескался ужас. Настоящий, животный ужас человека, который знает, что сейчас умрёт.

– ПОДЪЁМ! – его крик разорвал тишину, как взрыв гранаты. – ВСЕ К КОСТРУ! БЫСТРО!

Лагерь взорвался хаосом.

Ярослав выскочил из своей палатки первым – босиком, но с топором в руке. Его реакция была мгновенной, военной. Он не задавал вопросов, сразу занял позицию спиной к палаткам девушек.

Сергей вывалился следом, запутавшись в спальнике, упал лицом в грязь, вскочил, прижимая к груди свой драгоценный сканер. Он был в одном ботинке, глаза безумные.

– Что? Кто здесь?! – его голос сорвался на визг.

Из соседней палатки выбралась Анна, волоча за собой Милу. София выползла на четвереньках, хватая ртом воздух.

– Данил? – крикнула я, подбегая к нему. – Что это за звук?

Он не ответил. Он схватил канистру с остатками бензина для горелки и плеснул прямо в угли. Пламя взревело, взметнулось вверх на полтора метра, ослепляя нас, но отбрасывая тьму назад.

И в этом свете мы увидели их.

Они вышли из леса.

Сначала я подумала, что это дым. Чёрные, клубящиеся сгустки, которые стелились по земле. Но дым не движется против тяги. Дым не имеет когтей.

Это были Тени. Материальные сгустки мрака, плотные, как гудрон. Они не имели чётких человеческих черт – это были гротескные, вытянутые силуэты с длинными, неестественно изломанными конечностями. Их «головы» были просто уплотнениями тьмы, но я чувствовала, что они смотрят.

Их было много. Десятки. Они текли между деревьями, перетекали через кусты, окружая нашу поляну плотным, пульсирующим кольцом.

Шорох, который я слышала, был звуком их касания к земле. Звуком смерти.

– Господи, Иисусе… – заскулил Сергей. Он попятился, наткнулся на Софию, чуть не сбил её с ног. Его рука судорожно, до боли вжалась в нагрудный карман куртки. Я слышала, как он шепчет: – Настя, папа здесь… папа здесь…

Он сходил с ума на моих глазах. Его реальность треснула.

– Не разбегаться! – заорал Данил, перекрывая шум крови в ушах. – К свету! Держитесь света! Ярослав, следи за тылом!

Тень метнулась к нам слева – быстрая, как бросок кобры.