Алекс Серебров – Наследие тёмного леса (страница 6)

Мы подошли. Сергей посветил фонарем, хотя день был в разгаре, но под кронами царили вечные сумерки.

На влажной земле, наполовину втоптанный в грязь, лежал фантик. Ярко-синий, блестящий, чужеродный в этом серо-зеленом мире. Обертка от шоколадного батончика «Марс».

– Свежий, – прошептала София, поднимая его пинцетом (откуда у неё пинцет? Ах да, она же исследователь). – Краска не выцвела. Ему не больше трех дней.

А рядом, в вязкой глине, отчетливо виднелся след.

Маленький. Слишком маленький для взрослого. Рифленая подошва детского ботинка. Размер тридцать второй, не больше.

– Это они, – выдохнула Анна. В её голосе зазвучала надежда, от которой мне стало больно. – Дети были здесь! Они живы! Мы на верном пути!

Сергей навел камеру на след, его руки тряслись.

– Нужно зафиксировать… – бормотал он. – Вектор движения… глубина отпечатка…

Я смотрел на след и чувствовал, как внутри всё леденеет. След был слишком четким. Слишком заметным. Лес обычно прячет следы. Если он показывает их – значит, он хочет, чтобы мы шли туда. Это не улика. Это сыр в мышеловке.

– Идем, – сказал я жестко. – Нельзя стоять.

– Но мы нашли их след! – возмутилась Анна. – Нужно кричать! Аукать! Вдруг они рядом?

– Если бы они были рядом, они бы уже вышли, – отрезал я. – Идем.

Я двинулся дальше, но теперь каждый шаг давался труднее. Надежда группы давила мне на плечи. Они думали, что мы в шаге от спасения. Я знал, что мы в шаге от могилы.

Метров через пятьсот лес изменился. Подлесок исчез. Мы вышли в рощу старых, больных берез. Их стволы были не белыми, а грязно-серыми, покрытыми черными наростами чаги. Они стояли, скрючившись, как старухи в очереди за смертью.

В центре рощи стояла огромная береза, расколотая молнией надвое. В месте раскола чернело глубокое дупло.

Меня потянуло туда. Не магией. Памятью.

Я знал это дерево.

Восемь лет назад я пробегал мимо него. Я помнил этот черный зев.

– Данил? – голос Леи прозвучал настороженно.

Я не ответил. Я подошел к дереву. Дупло было на уровне моей груди. Из темноты что-то виднелось. Что-то цветное. Ткань.

Мое сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, перекрывая кислород.

Я протянул руку. Пальцы дрогнули, коснувшись грубой, гнилой древесины. Я нащупал ткань – влажную, холодную – и потянул.

На свет появилась кукла.

Она была грязной. Платье, когда-то розовое в белый горошек, стало землисто-серым. Один глаз – пуговица – болтался на ниточке. Второй был оторван с мясом. Волосы из пакли свалялись в колтун.

Время остановилось.

Звуки леса – дыхание людей, скрип веток, далекий шум ветра – исчезли. Остался только звон в ушах. Высокий, пронзительный писк.

Я знал эту куклу.

Я мог бы с закрытыми глазами описать заплатку на её спине. Я знал, что внутри, в набивке, спрятана монетка – пять рублей, которую Катя зашила туда "на удачу".

– Катя… – губы шевельнулись, но звука не было.

Перед глазами вспыхнула картинка. Яркая, как взрыв.

Лето. Солнце бьет сквозь листву. Кате четырнадцать, но она всё ещё таскает эту дурацкую куклу, потому что "это мой талисман, Дань, отстань". Она смеется, убегая вперед по тропинке. Синяя джинсовка, русые волосы.

– Не отставай, черепаха! – кричит она.

Я смеюсь в ответ. Я иду следом. Я уверен, что ничего не случится. Это наш лес. Мы знаем здесь каждую кочку.

А потом – тишина. Я выхожу на поляну, а её нет. Только кукла лежит у корней. И тишина. Бесконечная, страшная тишина, в которой я кричу её имя, пока не срываю голос.

Флешбэк ударил под дых. Я пошатнулся, опираясь рукой о дерево. Меня тошнило. Реальность поплыла. Мне казалось, что я снова там, восемь лет назад. Что я снова мальчишка, который потерял сестру и боится вернуться домой к матери.

Я стоял, сжимая в руке грязную тряпку, и меня трясло.

– Данил?

Кто-то коснулся моего плеча.

Я дернулся, как от удара током, разворачиваясь.

Лея.

Она стояла совсем близко. В её глазах не было жалости, которую я ненавидел. В них было понимание. Глубокое, спокойное, безмолвное понимание. Она перевела взгляд с моего лица на куклу в моей руке.

– Это не детей, да? – спросила она тихо. – Не тех, которых мы ищем.

Я попытался вдохнуть, но грудь была скована железным обручем.

– Нет, – мой голос звучал как скрежет камней. – Это… моей сестры.

Группа затихла. Даже Сергей перестал возиться с приборами.

– Кати? – спросила Лея.

– Да. Она… она пропала здесь. Восемь лет назад. Мы нашли только это. – Я поднял куклу, и рука моя дрожала так сильно, что игрушка плясала. – Я думал… я думал, я пережил это. Но Лес… он ничего не забывает. Он хранит всё.

Я отвернулся, пряча лицо. Стыд обжег щеки. Проводник. Защитник. А сам стою и трясусь над старой игрушкой, как сломленный ребенок.

Лея не отошла. Она сделала шаг ближе. Я чувствовал тепло её тела.

– Ты не виноват, – сказала она.

– Я виноват, – выплюнул я. – Я был старшим. Я должен был присматривать. Я отвлекся на минуту. На одну гребаную минуту. И она исчезла.

– Тебе больно, – констатировала она. Не вопрос. Факт.

Она протянула руку и накрыла мою ладонь – ту, в которой я сжимал куклу.

И мир взорвался.

Нет, не звуком. Ощущением.

В момент, когда её кожа коснулась моей, произошел разряд.

Это было похоже на то, как если бы вы коснулись оголенного провода, но вместо боли получили экстаз. Волна тепла – горячего, живого, золотого – ударила от её руки в мою. Она пронеслась по венам, выжигая холод, выжигая страх, выжигая ту липкую тьму, которая жила во мне восемь лет.

Это была магия. Чистая, дикая, неконтролируемая.

Воздух вокруг нас завибрировал. Я увидел, как волосы Леи слегка поднялись, наэлектризованные. Между нашими пальцами проскочила видимая искра – голубоватая, яркая.

Я посмотрел ей в глаза. Её зрачки расширились. Она тоже это чувствовала. Мы были замкнутой цепью.

Это напугало меня больше, чем лес. Это было слишком интимно. Слишком мощно.

Я хотел отдернуть руку, но не мог. Тепло было наркотиком. Оно заглушало боль.

– Что это? – прошептала Лея, не отрывая взгляда от наших рук.

– Не знаю, – хрипло ответил я. – Резонанс.

Мы стояли так секунду, две, вечность. Лес затих, словно испугавшись этой вспышки света посреди своей тьмы.