Алекс Серебров – Наследие тёмного леса (страница 4)

– Для каких «таких»?

– Для чужаков. Для тех, кто не должен здесь быть.

Лея медленно опустилась на землю рядом со мной, не сводя с меня взгляда.

– Ты видел их раньше, – снова не вопрос. Утверждение.

Я кивнул.

– Что случилось?

Я не ответил. Не мог. Если бы я начал говорить, то не смог бы остановиться. Рассказал бы ей всё – про Катю, про то, как мы искали её, про последнюю ночь, когда огни кружили в лесу, и я знал, что они забрали её. Что она больше никогда не вернётся.

Лея, кажется, поняла, что я не буду продолжать. Она кивнула, отвернулась и стала смотреть в огонь.

– Нам нужно быть осторожнее, – сказала она тихо. – Все мы.

– Да, – выдохнул я. – Нужно.

Группа постепенно начала приходить в себя. Сергей убрал свой сканер, София достала еды, Анна вытерла слёзы. Мила сидела тихо, обхватив колени руками, и смотрела в темноту между деревьями. Её губы шевелились, словно она что-то шептала, но я не мог разобрать слов.

Я подбросил ещё веток в костёр и посмотрел на Лею. Она сидела прямо, плечи расправлены, подбородок приподнят. На её лице не было страха. Была настороженность, может быть, но не страх. Она держалась лучше, чем все остальные. Лучше, чем я сам.

И это меня пугало больше всего.

Потому что я понял одну вещь, сидя здесь у огня, глядя на то, как свет играет на её лице. Лес узнал её. Он выделил её из всех нас, подошёл к ней ближе всего, изучил, запомнил. Он принюхался – и ему понравилось то, что он почувствовал.

Охота началась.

И Лея была добычей.

Глава 3

Лея

Утро пришло не с рассветом, а с вязким, тягучим осознанием того, что ночь закончилась, но тьма так и не отпустила.

Я проснулась рывком, словно кто-то толкнул меня в бок, хотя в палатке я была одна. Воздух внутри изменился. Он стал плотным, тяжелым, словно кто-то добавил в него невидимой свинцовой взвеси. Пахло сырым нейлоном, застоявшимся дыханием и чем-то ещё, пробивающимся снаружи – запахом мокрой земли и прелых листьев, но с примесью чего-то сладковатого, тошнотворного.

Спальник прилип к телу холодной, липкой плёнкой. Я провела рукой по лбу – кожа была влажной. Я не помнила снов, но мышцы ныли так, будто я всю ночь бежала или держала оборону. В ушах стоял тонкий, едва слышный звон. Это была тишина. Та самая звенящая, неестественная тишина, которая давит на барабанные перепонки сильнее любого крика. Ни птиц, ни ветра, ни скрипа веток. Абсолютный вакуум.

Я расстегнула молнию палатки. Звук «з-з-з-и-и-п» прозвучал как выстрел.

Выбравшись наружу, я замерла, пытаясь проморгаться. Лес изменился. Это не было чем-то очевидным, вроде перекрашенных листьев. Это было на уровне ощущений, на уровне той части мозга, которая досталась нам от предков-приматов. Деревья словно сделали шаг вперёд, пока мы спали. Их стволы казались толще, грубее, кора напоминала застывшую чёрную лаву, изъеденную глубокими трещинами. Мох свисает с веток длинными седыми лохмотьями, почти касаясь земли, создавая ощущение, что лес надел траурные одежды или саван. Свет пробивался сквозь кроны неохотно, превращаясь в мутное, серо-зелёное месиво. Казалось, мы находимся на дне глубокого, заросшего тиной аквариума.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть это наваждение, вернуть резкость зрению. «Это просто низкое давление, – сказала я себе мысленно. – Туман. Влажность. Обычная метеорология».

Но когда я открыла глаза, лес остался прежним. Враждебным. Наблюдающим.

Группа собиралась у кострища вяло, как люди после тяжелого похмелья или контузии. Движения у всех были замедленные, взгляды – расфокусированные.

Сергей сидел на поваленном бревне, сгорбившись над своим портативным анализатором спектра. Его губы шевелились в беззвучном, лихорадочном бормотании, пальцы нервно бегали по кнопкам, но экран оставался тёмным. Я заметила, как его левая рука то и дело тянется к нагрудному карману куртки, накрывает его ладонью, сжимает ткань, словно проверяя, на месте ли сердце. Или то, что его заменяло. Я знала, что там лежит. Фотография Насти, его дочери. Он держался за этот кусок глянцевой бумаги, как утопающий за обломок корабля, пока реальность вокруг нас трещала по швам.

Ярослав стоял чуть поодаль, методично укладывая свой рюкзак. Он был единственным, кто двигался четко и экономно, но даже на его лице застыло напряжение. Он проверил нож на поясе, поправил лямки и коротко кивнул мне, но в его глазах я увидела ту же настороженность, что чувствовала сама.

Анна стояла у края поляны, скрестив руки на груди так крепко, что куртка натянулась на плечах. Её взгляд был прикован к сестре. В нём читалась паника, смешанная с бессильной злостью.

А Мила… Мила была не с нами.

Физически она находилась в трёх метрах от меня, у старой, искривлённой берёзы. Но ментально она была где-то за гранью. Она гладила грубую, потрескавшуюся кору кончиками пальцев – медленно, чувственно, почти интимно. Её голова была слегка запрокинута, глаза полуприкрыты, а губы растянулись в едва заметной, блаженной улыбке. Это было хуже любого крика ужаса. Она улыбалась пустоте. Или тому, что видела в ней.

– Мила, – окликнула её Анна, голос натянутый, визгливый, чужеродный в этой тишине. – Милочка, отойди оттуда. Не трогай это.

Мила не ответила. Она даже не вздрогнула. Просто перешла к следующему дереву – тёмной ели, истекающей смолой – и прижалась щекой к колючим иглам, словно искала утешения.

– Данил, – я повернулась к нему.

Наш проводник стоял чуть поодаль, у маленькой газовой горелки. Он кипятил воду, но его внимание было сосредоточено не на синем пламени, а на периметре лагеря. Он стоял вполоборота, правая рука расслабленно висела вдоль тела, но я знала, что пальцы находятся в сантиметре от рукояти ножа на поясе.

– С ней всё нормально? – спросила я тихо, кивнув на Милу.

Он не сразу ответил. Я увидела, как напряглись желваки на его скулах. Взгляд его тёмных глаз скользнул по мне, оценивая моё состояние, потом вернулся к лесу.

– Она чувствительная, – сказал он глухо. Голос звучал хрипло, как будто он давно не говорил. – Лес влияет на таких. Он прощупывает их, ищет трещины.

– Что значит «таких»? – переспросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Мне нужны были факты, медицинские термины, а не мистика. – У неё шок? Гипоксия? Обезвоживание?

Данил поднял на меня взгляд – тяжёлый, непроницаемый, как чёрная вода в колодце. В нём мелькнуло что-то, от чего кожа на моём затылке натянулась. Не сочувствие. Предупреждение.

– Чувствующих, – бросил он и отвернулся, выключая горелку. – Пей кофе. Нам нужно идти.

Кофе был горьким и отдавал металлическим привкусом кружки, но тепло немного разогнало туман в голове. Мы свернули лагерь быстро, почти не разговаривая. Ярослав помог Сергею подняться, тот двигался как во сне, прижимая руку к груди. Никто не хотел задерживаться здесь. Казалось, что сама земля под ногами пытается нас вытолкнуть – или, наоборот, поглотить.

Мы двинулись дальше.

Мила шла впереди. Она не спрашивала дороги, не смотрела под ноги. Она двигалась плавно, словно в трансе, огибая корни и ямы, которых не видела. Казалось, её вёл невидимый поводок. Анна семенила рядом, хватала сестру за рукав, шептала что-то, но Мила только кивала невпопад и продолжала идти.

Я шла следом, пытаясь вернуть себе чувство контроля. Я считала шаги. Проверяла компас. Пыталась наложить наш маршрут на карту в планшете. Но логика рассыпалась, как мокрая бумага. Стрелка компаса подрагивала, неохотно указывая на север, а потом вдруг резко отклонялась на запад, словно магнитное поле Земли здесь было пьяным. GPS показывал отсутствие сигнала.

– Мы идём на северо-восток, – пробормотала я себе под нос, глядя на мох на деревьях. – Всё правильно.

Но ощущение было другим. Ощущение было, что мы идём не куда-то, а вглубь. Вглубь чьего-то желудка.

Время здесь текло странно. Вязко. Словно мы шли сквозь прозрачную патоку. Часы на моей руке показывали, что прошло сорок минут, но ноги ныли так, будто мы маршировали полдня. Свет не менялся. Тени не двигались.

Поляну мы нашли внезапно. Лес просто расступился, как будто кто-то раздвинул тяжёлые бархатные шторы.

Мы вышли в идеально круглый просвет среди деревьев. Трава здесь была не зелёной и не жёлтой, а какой-то блёклой, серой, словно из неё высосали весь хлорофилл. А в центре этого мёртвого круга возвышался Камень.

Это был монолит. Огромный, неправильной формы, высотой метра в два. Он казался инородным телом, застрявшей костью в горле леса. Его поверхность была не серой, как обычный гранит, а почти чёрной, пористой. И по всей этой поверхности змеились руны. Они не были высечены зубилом. Они словно вросли в камень, проступили изнутри, как вздувшиеся вены под кожей.

Воздух над камнем дрожал, как над раскалённым асфальтом в июле, хотя здесь было холодно. Пар изо рта вырывался густыми облаками.

– Боже мой… – выдохнула София. Её голос дрогнул, но не от страха, а от благоговения. – Вы видите это?

Она бросилась вперёд, на ходу выхватывая блокнот и карандаш. Забыв об осторожности, забыв о том, где мы, она превратилась в чистого учёного.

– Это же… это невозможно, – бормотала она, опускаясь на колени перед монолитом. Она водила пальцем по воздуху в сантиметре от рун, боясь коснуться, но не в силах оторваться. – Это не скандинавские руны. И не славянские резы. Это какая-то прото-письменность. Посмотрите на геометрию! Спирали переходят в углы… Это символика запирания. Или удержания.