Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 9)

Валериан тихо смеётся. Не вслух – горлом.

Теодосий резко поднимает голову.

У меня внутри что-то проваливается, но лицо не меняется. Я не позволяю себе даже моргнуть чаще.

Это неправильный цвет.

Магия должна лечь на руны ровно, как иней. Должна подчиниться формуле. Должна быть моей.

– Я же говорил, – шепчет Валериан так, чтобы слышала только я. – Слишком тонкий сосуд.

Я не реагирую. Я не даю ему удовольствия увидеть, что он попал.

Багровый свет пульсирует.

Я чувствую, как он тянется к моим венам – не к крови в чаше, а ко мне. Как пальцы, которые ищут, за что ухватиться.

– Продолжай, – говорит Теодосий, и в этом приказе нет паники. Только сталь.

Я продолжаю.

Я ставлю ладонь над чашей. Кровь капает, смешивается, и багровый свет становится плотнее. Он льнёт к коже.

– Узы принимают, – произношу формулу.

Слова падают в зал, как камни в воду.

Я читаю дальше, по памяти. Каждый слог – отточен. Каждая пауза – рассчитана. Внутри всё держится на одной мысли: не потерять контроль.

Лирас стоит напротив, руки разведены цепями. Он тоже слышит слова – и я вижу, как у него напрягается челюсть. Как он пытается понять, что происходит, потому что это не похоже на казнь.

– Это что? – бросает он сквозь зубы. – Заклинание поводка?

– Заклинание выживания, – отвечаю я, не сбивая ритм. Голос ровный, будто я читаю лекцию, а не режу себя на части.

Он смеётся коротко.

– Значит, выживать будем вдвоём.

Багровый свет поднимается по воздуху нитями. Они тянутся к нашим ладоням. И когда первая нить касается моей кожи, я понимаю, что такое настоящая потеря опоры.

Сначала – холод.

Не привычный, не тот, который я умею носить, как украшение. Это холод, который лезет внутрь, в костный мозг, и выедает там тепло. Он не снаружи. Он изнутри.

Потом – пустота.

Будто кто-то открывает во мне клапан и выпускает всё, что я держала годами. Сила, которую я называла своей, уходит не каплями – потоком. Я ощущаю, как мир вокруг становится серее, как звуки отдаляются, как воздух тяжелеет.

Я сжимаю пальцы, чтобы не дрогнула рука.

У меня темнеет в глазах. Не полностью – пока нет. Только по краям, как дым.

– Дыши, магистр, – раздаётся голос Валериана. Он звучит слишком близко, хотя он стоит за кругом. – Не урони формулу. Иначе твой зверь получит свободу.

Свободу.

Слово ударяет по нервам.

Я представляю на секунду Лираса без цепей в коридорах Ордена – и вижу не бегство, а резню. Он не станет убегать тихо. Он станет ломать.

Я не даю себе картинок дольше, чем на вдох.

Я втягиваю воздух коротко и глубоко. Озон режет горло. Во рту появляется вкус металла – как будто я прикусила язык, но это не кровь. Это откат.

Я продолжаю читать.

Каждое слово тянет из меня ещё.

Я чувствую, как руны под ногами жадно пьют мою силу. Как будто зал – не камень, а рот.

Холод в позвоночнике расширяется. Он добирается до груди, и там становится тяжело вдохнуть, будто в ребра насыпали мокрый песок.

Лирас вдруг выдыхает – резко, будто его ударили.

Он смотрит на свою ладонь, и я вижу, как багровая нить переходит на его кожу, впивается, как живая жила. Его плечи дрожат, но не от слабости. От чего-то другого.

Его глаза на миг вспыхивают – золотистым отблеском в тёмном. Слишком быстро, чтобы кто-то из наблюдателей успел назвать это вслух. Но я успеваю увидеть.

И успеваю понять: поток идёт не в круг. Поток идёт… к нему.

Шлюз.

Слово вспыхивает в голове, как предупреждение. Я не знаю ещё всей картины, но тело знает правду раньше сознания: меня опустошают. Его – наполняют.

Лирас морщится, будто ему больно, но это не боль потери. Это боль роста. Как у подростка ломит кости, когда он вытягивается за ночь.

– Что ты делаешь? – рычит он.

– Я делаю выбор, – отвечаю я. – До конца.

Мне хочется стиснуть зубы до хруста.

Я держу.

– Узы закрепляются, – произношу следующую часть формулы.

Багровый свет взрывается – на секунду ярче, чем факел. Зал озаряет красным, и на стенах бегут тени, как по живой плоти.

Лирас дёргается так, что цепи звенят, и этот звон режет воздух.

– Сука… – выдыхает он.

Я не вздрагиваю.

В этом зале меня называли хуже – и раньше, и тише.

Теодосий делает шаг вперёд, готовый вмешаться, но не вмешивается. Он знает правило: если оборвать сейчас, нас разорвёт обоих.

Валериан улыбается шире. Я чувствую это, даже не глядя.

У меня подкашиваются колени.

Я не падаю.

Я упираюсь носком в камень, ловлю равновесие. Спина остаётся прямой. Я держу лицо. Я держу голос.

Слова формулы выходят ровно. Это единственное, что я позволяю себе контролировать. Всё остальное – как шторм.

Холод внутри превращается в боль. Не острую, не режущую. Глубокую, как если бы из меня вытягивали жилы, одну за другой, и оставляли пустые каналы.

Я слышу собственное дыхание: короткое, прерывистое, но без звука, который можно назвать слабостью.

Лирас рычит. Низко. Не как человек.

Его грудь поднимается часто. На виске выступает вена. Он смотрит на меня так, словно хочет меня ударить – и не может. Словно что-то невидимое держит его на месте, заставляет чувствовать то, что он ненавидит: зависимость.

И я тоже чувствую зависимость.