Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 8)

Имя в её голосе звучит странно: не ласково, не грубо – просто точно.

– Если ты попытаешься напугать меня, – говорит она, – делай это лучше.

– Сегодня не получилось.

И выходит.

Дверь закрывается без хлопка, но замок щёлкает громче, чем в начале – будто ставит точку.

Я остаюсь один в этой камере-люкс, среди шелка и дорогих духов, которые всё равно не перебивают вонь страха.

Цепи тянут запястья вниз, как напоминание: я здесь не гость.

Но внутри меня нет ощущения поражения.

Наоборот.

Во мне просыпается азарт – опасный, голодный.

Потому что она не испугалась.

Потому что она смотрела на меня как на оружие.

И потому что в её глазах я на секунду увидел не только лёд.

Там есть что-то ещё.

Скрытое.

И это «ещё» может быть слабостью.

Или силой.

Я тяну цепь, пока металл снова не запоёт.

Сжимаю кулаки так, что кровь выступает на старых ссадинах.

Смотрю на закрытую дверь и понимаю – яснее, чем всё остальное:

Она – самый опасный враг, которого я встречал.

И мне нужно узнать, что она прячет за этим льдом.

Глава 3

Амелия

– Ну же, магистр, – Валериан говорит так, будто мы обсуждаем погоду, а не чужую смерть. – Не заставляйте Совет ждать. Или боитесь, что ваш зверь окажется голоднее, чем вы рассчитывали?

Я не поворачиваю головы. Я смотрю на круг рун у своих ног и держу руки так, чтобы пальцы не выдали напряжение. Камень под подошвами холодный, как лёд, но в воздухе – жаркий гул магии, и от этого контраста ломит зубы.

Ритуальный зал – огромная чаша из серого камня. Стены уходят вверх в темноту, где теряется потолок, и там же прячутся голоса – шепчут, возвращаются эхом, будто зал сам повторяет наши слова, чтобы потом предъявить их нам же. Пахнет озоном и кровью, старой и свежей сразу, как на бойне, которую пытались отмыть, но оставили в щелях самое главное.

Сегодня здесь не молятся. Здесь считают.

Теодосий стоит напротив меня, по другую сторону круга. Его лицо неподвижно, но взгляд цепляется за каждую мелочь: за линию моего подбородка, за то, как я распределяю вес на ногах. Он тоже ждёт. Не провала – результата.

Лирас в центре круга.

Его держат цепями, но это не делает его послушным. Он стоит широко, как будто цепи – просто украшение, а не железо. Голый торс блестит от пота, и шрамы на коже выглядят как карты чужих ошибок. Он смотрит не на Теодосия и не на Валериана – он смотрит на меня. Прицельно. С вызовом.

Я помню этот взгляд из камеры-люкс: «попробуй» – и одновременно «подойди ближе». Он не жертва. Он всегда выбирает угол атаки.

Валериан обходит круг по внешней границе, как стервятник, которому дали место у стола. На губах у него ухмылка – аккуратная, выверенная. Он ждёт, когда я оступлюсь. Когда лед треснет.

Я не дам.

– Начинаем, – говорит Теодосий.

Одно слово, и зал отвечает гулом. Руны на камне вспыхивают тусклым красноватым светом – не ярко, а как уголь под золой. Где-то в глубине стен что-то отзывается – будто старые механизмы, которых нельзя больше чинить, но они всё ещё работают.

Я делаю вдох носом. Озон режет слизистую. Кровь, которой здесь уже достаточно, отдаёт железом на языке ещё до того, как её пролили.

Моя спина прямая. Плечи на месте. Лицо – гладкая маска.

Перстень рода на пальце холодит кожу и жжёт одновременно, как если бы он помнил морозы, которых нет в этом мире. Я не смотрю на него. Я чувствую.

Теодосий протягивает мне ритуальный нож.

Лезвие тонкое, белое, будто выточено из кости. На рукояти – резьба, знакомая мне с детства: узоры, которые должны удерживать силу, направлять её, не дать ей разлиться. Нож тяжёлый не по весу – по смыслу.

– Формула до конца, – напоминает Теодосий тихо. – Что бы ни случилось.

Я киваю. Микродвижение. Больше не нужно.

Лирас усмехается – я вижу это боковым зрением.

– Слышишь, магистр? – хрипит он. – Что бы ни случилось.

– Молчать, – режет Теодосий.

Лирас не замолкает сразу. Он облизывает губу, будто пробует воздух, и всё равно смотрит на меня так, словно именно я держу его цепь, а не Орден.

Валериан наклоняет голову.

– Осторожнее, Амелия. – Его голос мягкий, как бархат, которым душат. – У вас… хрупкие ладони.

Я поднимаю нож.

Лезвие касается кожи, и мне не нужно приказывать себе – я делаю. Режу ладонь ровно там, где нужно, под основанием большого пальца. Боль вспыхивает чисто и ярко, как холодный огонь.

Я резко втягиваю воздух сквозь зубы.

Кровь выступает сразу – густая, тёмная. Она тёплая, почти неприлично тёплая в этом каменном холоде. Капля падает в чашу в центре круга.

Звук – маленький. Но зал слышит.

Руны под ногами вспыхивают сильнее. Гул поднимается, вибрирует в костях, и я ощущаю это в зубах, в рёбрах, в самой основе позвоночника.

– Теперь ты, – говорит Теодосий Лирасу.

Стражник подносит нож Лирасу, но Лирас не берёт его сразу. Он смотрит на мою ладонь, на кровь, которая стекла по линии судьбы, и у него в глазах мелькает не страх – голод.

Потом он берёт нож.

Режет себя быстрее, грубее. У него даже боль выглядит иначе – как движение, как вызов. Кровь с его руки падает в ту же чашу.

На секунду ничего не происходит.

А потом чаша вспыхивает.

Не белым.

Не холодным голубым, который я ожидаю увидеть от своей стихии.

Она вспыхивает багровым. Густым, тёмным, как если бы кто-то зажёг внутри чаши сердце.

Багровый свет лижет стенки чаши и ползёт по ритуальным дорожкам, как кровь по трещинам.