Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 11)

Но тело не слушается.

Узы держат меня на нём – и держат его на мне.

Это не просто «связь». Это дверь, которую я открыла своими руками и теперь не могу закрыть.

Я смотрю на Лираса снизу вверх. Его глаза тёмные, но в глубине ещё дрожит тот золотистый отблеск, который я увидела во время вспышки.

Он не выглядит испуганным.

Он выглядит… сытым.

И от этого меня пробирает холоднее, чем от камня.

Пальцы на моей ладони белеют от напряжения, но я больше не могу сжать их – рука обмякла. Кровь подсыхает липко.

Я хочу сказать что-то острое. Что-то, что поставит его на место.

Но язык тяжёлый.

Я успеваю только удержать взгляд – стальной, прямой, чтобы даже сейчас он не увидел просьбу.

Чтобы он увидел приказ.

Хотя я уже не уверена, кто из нас теперь отдаёт приказы.

Темнота подступает быстрее.

Последняя мысль вспыхивает ясно, почти спокойно – как приговор, подписанный без дрожи:

Я привязала себя к хищнику, и теперь он меня сожрёт.

Глава 4

Лирас

Я уже на подоконнике, когда понимаю: в этой комнате даже окна – ловушки. Лунный свет режет покои на холодные прямоугольники, и в каждом – тишина такая густая, что слышно, как дышат стены. Я просовываю плечо в проём, цепляюсь пальцами за камень снаружи – и в следующий миг невидимая петля сжимает горло.

Не верёвка. Не железо.

Магия.

Она затягивается резко, без предупреждения, будто кто-то дернул за поводок. Воздух застревает в груди комом, глаза мгновенно слезятся, и я хватаю ртом пустоту, как рыба на доске. Руки на камне скользят – не от слабости, от того, что тело начинает паниковать быстрее мозга.

Я не позволяю себе свалиться. Я рывком возвращаюсь внутрь, стукаясь ребрами о подоконник, и только когда обе ступни снова на полу, петля чуть отпускает. Не исчезает – просто даёт мне глоток.

Так вот какие у них цепи.

Без металла. Без ключей.

На расстоянии.

Я сгибаюсь, упираясь ладонями в колени, и с трудом втягиваю воздух. Горло горит изнутри, как после удара, и в голове звенит. Грудь ходит рвано, но я заставляю дыхание выровняться – медленно, по одному вдоху.

Убить бы её прямо сейчас.

Вцепиться в эту ледяную шею, сжать, пока не треснет.

Мысль приходит привычно, как рефлекс, и тут же натыкается на другую – ту, что теперь сидит во мне чужой иглой: нельзя. Не потому что я вдруг стал мягче. Потому что что-то держит.

Узы.

Я поднимаю голову и смотрю на комнату, в которую меня приволокли после ритуала. Покои Амелии – не клетка, но и не дом. Здесь всё слишком ровно, слишком выверено: мебель стоит так, будто её расставляли линейкой, шторы падают складками как парадная форма. Воздух пахнет холодным камнем, остатком озона и чем-то тонким, дорогим – не сладким, а сухим, как мороз.

Её запах.

Кушетка у стены – для меня. На ней простыня гладкая, и от одного прикосновения к этому шелку у меня сводит зубы – слишком похоже на прошлую камеру, только здесь не пытаются прятать вонь страха за духами. Здесь пытаются спрятать жизнь за порядком.

Я снова пробую подойти к окну. Уже не рывком – шаг за шагом, проверяя, где именно начинается петля. На третьем шаге грудь сжимается, на четвертом горло подхватывает тот же невидимый узел. На пятом – боль.

Не резкая, не как кнут.

Глубокая, вязкая, будто в шею вгоняют крюк и тянут обратно.

Я останавливаюсь. Стою, чувствуя, как петля держит меня в пределах комнаты – в пределах её. И только тогда слышу звук, от которого в спине холодеет иначе.

Стон.

Тихий, выдохнутый сквозь зубы, почти неслышный – но я слышу. Он идёт не со стороны окна, не из коридора. Он идёт из глубины комнаты.

С кровати.

Амелия лежит в полумраке, в своём кресле? Нет – на кровати, ближе к стене, почти в тени. Я вижу только линию её плеча, белизну руки на покрывале и волосы – тёмные на лунном свету. Она не шевелится, но её грудь поднимается часто, как у человека, который пытается не дать себе издать звук.

И этот стон – ответ.

На мою боль.

Петля на горле вдруг становится не просто магией Ордена. Она становится… нами. Той самой нитью, что свилась в зале ритуала багровым светом. Я дергаю её – и слышу, как она дергает Амелию в ответ.

Меня скручивает не жалость. Я не умею в жалость. Меня скручивает злость – на себя, что я проверяю, как зверь, на цепь, которая держит не только меня. И ещё – удивление, липкое, мерзкое: ей больно.

Она не должна чувствовать. Она магистр. Она лед.

А теперь она стонет во сне из-за моей попытки сбежать.

Я медленно отступаю от окна. На каждом шаге петля ослабевает, будто отпускает поводок, довольная послушанием. Боль в горле отходит, остаётся только жжение и злость, которой некуда деться.

Я мог бы продолжить – дойти до той точки, где она проснётся от боли и поднимется на ноги. Мог бы устроить ей ночь, которую она запомнит. Мог бы заставить её признать, что связь – не только её власть.

Но я не продолжаю.

Потому что теперь я знаю: если я буду рвать цепь, я буду рвать её.

А если я буду рвать её… что-то внутри меня шевелится и шипит: тебе же выгодно.

Я ненавижу этот шёпот.

Я возвращаюсь к кушетке, но не ложусь. Стою посреди комнаты и смотрю на кровать. Лунный свет скользит по её лицу, и впервые я вижу Амелию не в зале Совета и не в круге рун. Не как статую.

Она выглядит… истощённой. Не старой – нет. Просто будто её кто-то выжал и оставил оболочку, а она всё равно держит форму даже во сне.

Я вспоминаю, как она падала.

Как я ловил её – не потому что хотел, а потому что тело само.

И как в тот момент по нашей нити ударило – и мне стало тепло. Опасно тепло.

Я сжимаю кулаки. На запястьях ещё есть следы от прежних цепей, кожа раздражена, но сейчас это кажется мелочью. Настоящая цепь – невидимая, и она тянется от меня к ней.

– Значит, вот так, – шепчу я в тишину, и голос звучит хрипло. – Соседи.

Она не отвечает. Конечно.

Я снова делаю шаг к окну – не из желания уйти, а чтобы проверить себя. На втором шаге Амелия резко втягивает воздух сквозь зубы. Её пальцы на покрывале белеют.

Я останавливаюсь.

Чёрт.