Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 13)

– Я думаю, – хрипит он, – что ты слишком много говоришь для того, кто боится подойти ближе.

Валериан даже не моргает. Он умеет быть гладким. Он умеет делать вид, что не задевается, пока выбирает, куда воткнуть следующий крючок.

– Дерзость, – произносит он и переводит взгляд на меня. – Амелия. Бей. Покажи ему, где его место.

Покажи ему.

И всем остальным тоже: что я не теряю контроль, что ритуал не сделал меня слабее, что мой выбор не превратил меня в дрожащую девочку, которая держится за чужую силу.

Перстень рода под перчаткой холодит так, будто палец обвили льдом. Холод не даёт забыть: магия уходит. Но приказы Валериана не дают забыть другое: в Ордене слабость – это повод. И он собирает поводы, как коллекционер редкие ножи.

Мне нельзя дать ему новый.

– Сколько? – спрашиваю я ровно.

Валериан чуть приподнимает бровь, будто я спросила, сколько сахара в чай.

– Сколько нужно, чтобы он запомнил.

Этого достаточно, чтобы понять: он хочет не наказания. Он хочет слома. Он хочет, чтобы Лирас стал послушным – и чтобы я научилась ломать так же легко, как он.

Я медленно снимаю перчатку. Кожа ладони светлее, чем должна быть, и по линии пореза от ритуала ещё видна тонкая розовая полоска. Я не смотрю на неё. Я смотрю на Лираса.

Он не отводит глаз.

Хорошо.

Потому что сейчас будет урок. И я должна решить, кому.

Я вытягиваю руку.

Магический хлыст появляется без вспышки – тонкая полоса света, натянутая между пальцами, как нерв. Он холодный на ощущение, хотя выглядит, как раскалённая струна. Свет дрожит в воздухе, будто сам воздух не хочет принимать эту форму.

Ветер срывает с камня пыль. Лирас делает шаг вперёд – не к бегству, к нападению.

– Стой, – говорю я.

Он останавливается не потому, что послушный. Потому что хочет увидеть. Потому что выбирает момент, когда можно будет укусить.

Я поднимаю хлыст.

Первый удар.

Он должен лечь по спине – так меня учили: не по шее, не по голове, не туда, где можно убить слишком быстро. Это должно быть наказание, а не казнь. Ровная демонстрация власти, без истерики, без наслаждения.

Хлыст режет воздух и оставляет на коже Лираса светящийся след.

И в ту же секунду у меня вспыхивает боль.

Не в ладони. Не в плечах.

Внутри, под лопаткой, будто меня ударили по кости. Боль горячая, чужая, но знает дорогу к моему телу лучше любого слуги. Я резко втягиваю воздух сквозь зубы. Пальцы сами хотят сжаться, выронить хлыст, отдёрнуть руку – тело пытается спастись.

Я не даю ему этого.

Узы.

Мир на секунду сужается до этой нити между нами, до того, как она дрожит, отдавая удар обратно.

Лирас не издаёт ни звука. Только мышцы на спине напрягаются, как натянутые канаты.

Он поворачивает голову и смотрит на меня через плечо.

Смотрит так, будто понимает.

Это бесит меня сильнее, чем Валериан.

Потому что я не хочу, чтобы он видел.

– Ещё, – лениво напоминает Валериан.

Я делаю второй удар.

Боль приходит быстрее. Точнее. Как будто кто-то вбивает в меня гвозди и знает, куда бить, чтобы я не упала, но начала дрожать изнутри. В груди становится тесно, дыхание спотыкается.

Я держу лицо. Я держу руку.

Лирас снова молчит. На его челюсти проступает жила, губы сжимаются.

Третий удар.

На этот раз мне кажется, что хлыст режет не его, а меня – по рёбрам, по лёгким, прямо через кожу. Боль заставляет на мгновение ослепнуть по краям, будто в глаза пустили дым.

Я не теряю контроль.

Я не теряю контроль.

Повторяю это про себя, потому что если позволить себе мысль «мне больно», следом придёт «я не выдержу», а дальше – падение. Падение здесь пахнет кровью и смехом Валериана.

– Видишь? – Валериан подходит ближе, и я слышу, как его сапог скрипит по камню. – Твоя магистр умеет быть жестокой. Она же выбирала тебя не из милосердия.

Слово «милосердие» звучит здесь как ругательство.

Лирас сплёвывает на камень.

– Она выбрала меня, чтобы вам стало неудобно, – говорит он хрипло. – И ты это знаешь.

Валериан улыбается шире.

– Тем приятнее смотреть, как неудобно станет ей.

Четвёртый удар.

Боль входит в меня как клинок. Я чувствую вкус пепла во рту, будто проглотила золу. Пальцы на рукояти хлыста белеют. Я ощущаю, как хлыст дрожит – не от силы, от того, что Узы отдают обратный толчок в мои суставы.

Лирас на мгновение всё-таки вздрагивает. Не криком – движением. Его колено чуть сгибается, но он тут же выпрямляется, будто отказывается даже падать. Он не даёт Валериану подарка.

Он смотрит на меня прямо.

И я понимаю: он держится не ради Валериана. И даже не ради себя.

Он держится ради того, чтобы я сломалась первой.

В нём это не злоба. Это стратегия.

Это война.

Пятый удар.

Меня пронзает фантомная боль так ярко, что на секунду я теряю ощущение, где заканчивается моё тело и начинается его. Узы дергаются. В голове звенит, будто в черепе ударили молотом.

Я слышу собственное дыхание – короткое, прерывистое. Слишком громкое для плаца. Ветер тут же цепляется за этот звук, будто хочет вытащить наружу всё, что я прячу.

Лирас глухо выдыхает. Впервые – почти стон. Но он тут же проглатывает его, как яд.

Я вижу, как у него на коже проступает тонкая кровь – тёмная на ветру. Как по спине тянутся полосы, и свет на них постепенно тускнеет, превращаясь в обычные раны.

– Ещё, – повторяет Валериан, и в его голосе появляется нетерпение.