Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 15)

У него кровь на губе. Он проводит языком по ранке и смотрит на меня.

– Тебе тоже было больно? – спрашивает он.

Я не отвечаю.

Я держу лицо, как держала на Совете. Как держала в круге рун. Как держала на плацу.

Но Узы внутри меня дрожат, выдавая правду лучше любого слова.

И по тому, как Лирас чуть приподнимает уголок рта, я понимаю: он всё понял.

Теперь у нас есть общий секрет.

Глава 6

Лирас

Скрип пера обрывается так резко, будто кто-то перерезал звук ножом. Кресло у стола тихо стонет, потом – короткий, слишком острый вдох сквозь зубы. Я лежу на кушетке и держу глаза закрытыми, но тело уже не спит: оно ловит каждую трещину в тишине, как ловит запах крови.

В покоях пахнет остывающей золой. Камина давно не подкармливали, но в камнях всё ещё живёт тепло – жалкое, тонкое, и от него холод кажется злее. Где-то на полках шуршат страницы: Амелия перелистывает их сухими, аккуратными движениями, будто боится разбудить дом.

Меня она не боится. Она привыкла считать меня вещью в комнате.

Я притворяюсь спящим – не из послушания. Из охоты. Когда человек думает, что за ним не следят, он показывает, где у него слабое место.

Слабость Амелии звучит не словами. Её выдаёт пауза между вдохами. Её выдаёт то, как тише становится перо. То, как долго она держит руку над бумагой, прежде чем снова поставить точку.

И ещё – то, что я чувствую в себе.

Тепло.

Сытость, от которой хочется плюнуть себе под ноги. Она не похожа на сытость после еды. Это другое: будто под кожей у меня разлили густой мед, и он согревает мышцы изнутри. Я двигаю пальцами – и они слушаются легче, чем должны. Шрамы на запястьях ноют меньше. Даже дыхание идёт ровнее, глубже.

Я должен радоваться. Я должен хотеть ещё.

Но каждый раз, когда мне становится хорошо, в груди поднимается глухая ярость: это «хорошо» не моё. Оно приходит по той самой багровой нити, которую она сама на себя накинула.

Снаружи в комнате – холод и порядок. Внутри меня – золотистая дрожь силы, которую я не просил. И где-то между нами – Узы, натянутые так, что иногда кажется: если я резко повернусь на кушетке, стена треснет.

Амелия снова делает вдох сквозь зубы. Пальцы по бумаге стучат один раз – коротко, как удар по столу. Она злится. Не на меня. На то, что тело перестаёт подчиняться.

Я чуть приоткрываю глаза – щель, которую трудно заметить, если не знать, куда смотреть.

Она сидит за столом в тени от лампы. Свет падает на бумагу, на чернила, на тонкую линию её запястья. Лицо почти не видно, но я знаю: оно сейчас каменное. Не потому что она холодная по природе. Потому что она так выживает.

Я вспоминаю плац. Удары. Её голос, который звенел сталью. И тот момент в коридоре, когда я спросил: «Тебе тоже было больно?» – а она промолчала, но Узы ответили за неё.

Мы не разговариваем с тех пор. Она делает вид, что меня нет. Я делаю вид, что меня это устраивает.

Но ночью сложнее делать вид.

Она переворачивает страницу. Шелест сухой, и в нём слышится усталость, как в старой ткани. Перо снова скребёт по бумаге. Ровно. Чётко. А потом – опять пауза.

Её плечи едва заметно вздрагивают.

Не так, как вздрагивает человек от испуга. Так дрожит тот, кто мёрзнет изнутри.

Я напрягаюсь. Не потому что хочу помочь. Потому что хочу понять. Почему она слабеет? Почему в ней столько льда, а дрожит она, как тонкая ветка на ветру?

Это не похоже на притворство. Ей не перед кем играть. Я – не публика. Я – проблема.

Амелия наклоняется ближе к бумаге, будто хочет закрыть собой то, что пишет. Лампада трепещет, отбрасывая тень на её щёку. И я вижу: она бледнее, чем утром. Бледнее, чем должна быть магистерша, которая бьёт хлыстом и командует Ордена.

Может, это откат. Может, это цена за то, что она остановила Валериана.

А может…

Я возвращаюсь мыслями к ритуалу. Багровый свет. Поток, который пошёл не туда. И ощущение, как будто меня наполнили горячим металлом.

Я тогда решил: это случайность. Ошибка формулы. Чужая магия в чаше.

Теперь я понимаю: случайности в Ордене бывают только у тех, кого уже похоронили.

Амелия вдруг опускает перо. Голова её медленно клонится, будто тяжесть воздуха придавила шею. Она пытается выпрямиться – я вижу это по тому, как напрягается спина. Но движение выходит не властным. Выходит усталым.

Её подбородок касается груди.

Она засыпает.

Прямо в кресле. Прямо над бумагами. Так тихо, будто не имеет права на сон.

В комнате становится ещё тише, и в этой тишине я слышу, как камин дышит остатками тепла. И слышу её дыхание – ровное, но слишком поверхностное. Как у человека, который держит себя даже во сне.

Она снова вздрагивает. Дрожь пробегает по плечам и останавливается где-то у шеи. Пальцы на столе сжимаются в кулак и тут же разжимаются.

Мне это не нравится.

Я говорю себе: мне плевать. Пусть мёрзнет. Пусть ломается. Это её выбор.

Но тело не слушает эту злость.

Внутри меня что-то двигается – тёмное, мягкое, как дым. Я чувствую его так же ясно, как чувствую язык во рту. Это не мысль. Это магия.

Моя.

Она появилась у меня после Уз – как будто кто-то снял с меня крышку и показал, что под ней была не пустота. В Ордене называют её «тенью» с презрением. Магия нижних, грязная, опасная.

Но сейчас она не выглядит грязной.

Она выглядит… голодной.

Тьма у камина сгущается. Не вспышкой – медленно, как будто ползёт по полу, выбирая путь. Она тянется к Амелии, к её креслу, к её ногам, к тонкой полосе кожи на шее, где пульс поднимает и опускает жизнь.

Я не приказываю ей. Я даже не хочу, чтобы она лезла.

Она лезет сама.

Как зверь, который нашёл тепло.

Черный дым поднимается тонкими лентами и ложится на Амелию. Сначала на колени, потом на плечи, потом – как одеяло, как тёплая тень от крыла. Она не давит. Не пугает. Она ласкается, будто кот, который умеет быть нежным только чтобы потом укусить.

Я вижу, как Амелия выдыхает. Глубже. Честнее. Её пальцы на столе разжимаются. Лицо в профиле становится мягче – на секунду, как у человека, которому стало легче.

И в этот же миг мне становится… хорошо.

Слишком хорошо.

Тепло внутри меня вспыхивает ярче. Сила поднимается по позвоночнику, как волна, ударяет в затылок, расправляет плечи. Боль в горле, которая иногда возвращалась после «петли», исчезает полностью, будто её стерли.

Я сглатываю и чувствую вкус не слюны.

Вкус железа.

Не крови из раны. Другого железа – тонкого, как укус на языке. Как если бы я пил не ротом, а кожей.

Меня пробирает холод, хотя я только что согрелся.

Я смотрю на Амелию и вдруг понимаю: её лицо розовеет. Слегка. Чуть-чуть. Как у человека, которому на минуту дали тепло. А потом…