Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 17)
Я смотрю на него, и внутри у меня что-то проваливается. Потому что вчера его не было. Потому что это не «усталость». Это цена. Это слив, который ускоряется, когда я рядом, когда я дышу, когда моя тень тянется к ней.
И я вдруг понимаю: я могу убить её даже не касаясь.
Просто оставаясь собой.
Глава 7
Амелия
– Так вот ты какая, фон Штраль, – голос Кассиана разрезает лабораторную тишину, как нож по стеклу. – Думал, тебя уже списали. А ты всё ещё ходишь. Даже… работаешь.
Дверь за ними закрывается мягко, но звук получается громким – в лаборатории всё усиливается: звон инструментов, сухой скрип металла по камню, дыхание. Пахнет серой и озоном так, что горло сразу становится шершавым, а на языке появляется привкус меди, будто я прикусила внутреннюю сторону щеки.
Я не поворачиваюсь резко. Резкость – это эмоция. Эмоции здесь – валюта, и Кассиан пришёл, чтобы я заплатила.
Я поднимаю взгляд от стола, где разложены схемы кругов, к колбам, к тонким трубкам, к кольцам из серебра, исписанным формулами. Делаю вид, что я хозяйка всего этого, а не человек, которому позволили стоять в углу и не мешать.
Валериан входит следом за Кассианом и остаётся чуть позади, как всегда: не на сцене, но рядом с прожектором. Его присутствие я чувствую кожей – как холодный металл у горла.
Лирас стоит у стены. Не скован цепями – это даже смешно после всего, что было, – но на нём есть невидимый приказ: молчать. Я не давала разрешения говорить, и он это знает. И Орден это знает.
Он смотрит на меня так, будто слова ему не нужны. Узы всё равно передают.
Я ощущаю его внимание как тёплый нажим на ребра. И вместе с этим – слабость. Тонкую, неприятную, как мокрая ткань под одеждой. С каждым днём она становится привычнее. Это пугает больше всего.
– Приветствую, лорд Кассиан, – произношу я ровно, с тем же спокойствием, с каким ставят печать на документ. – Вам что-то требуется от лаборатории?
Кассиан усмехается. Он высокий, холёный, пахнет дорогими маслами и властью, как будто само золото впиталось в его кожу. На пальцах – перстни, на плаще – мех, который можно было бы продать и выкупить на него целый квартал нижнего города.
– От лаборатории? Нет. От тебя – да, – он медленно проходит вдоль стола, рассматривая колбы, как игрушки, которые купил, но не помнит зачем. – Хочу увидеть твой… выбор. Орден шепчется. Говорят, ты взяла себе дикаря. И теперь он связан с тобой, как пиявка.
Валериан улыбается чуть шире.
– Мы проводим плановый тест, – говорит он, гладко, делая вид, что Кассиан не оскорбил меня вслух. – Сфера Истины подтвердит отсутствие магии у «нулевика». Формальность.
Формальность. Слова, которыми прикрывают ножи.
Я киваю. Коротко. Точно. Не даю себе ни секунды почувствовать унижение. Оно есть – конечно, есть. Оно в том, что меня заставляют оправдываться перед человеком, который не магистр, но распоряжается судьбами магистров кошельком. В том, что Валериан выбрал момент, когда в комнате есть зритель, которому можно понравиться.
Я чувствую, как в Узы стекает тёмный жар – Лирас реагирует на моё напряжение раньше, чем я успеваю его назвать.
Только не сейчас.
Я поднимаю ладонь и указываю на пьедестал в центре лаборатории.
Сфера Истины лежит на бархатной подушке, будто глаз какого-то бога, которого вытащили из черепа и положили на стол. Стеклянная – нет, не стеклянная, плотнее, глубже, как лёд, который никогда не тает. Внутри – молочный дым. Он должен светиться при контакте с магией. Должен быть честным.
Честные вещи в Ордене долго не живут.
– Подойдите, – говорит Валериан Лирасу, не глядя на него, будто обращается к мебели. – Коснись Сферы.
Лирас делает шаг. Медленно. Слишком медленно для покорности. Он держит плечи так, будто в любой момент может разнести эту лабораторию голыми руками. Но он молчит.
Он останавливается у пьедестала, смотрит на Сферу, потом – на меня.
Узы натягиваются. Я чувствую в груди его раздражение, как горячий камень. И где-то под этим раздражением – голод. Тот самый, который я заметила ещё в круге рун, но тогда списала на боль, на ритуал, на страх.
Теперь я знаю: это не страх.
Это сила.
– Ну? – Кассиан наклоняет голову. – Он будет послушным? Или мне позвать стражу?
Лирас медленно поднимает руку.
Я не дышу. Не из страха за себя. Из страха за то, что сейчас откроется правда, которую я ещё не успела обдумать.
Пальцы Лираса касаются Сферы.
Сначала – ничего.
Молочный дым внутри дрожит, как будто кто-то вдохнул в него. Потом – вспышка, но не свет.
Тьма.
Сфера не загорается – она темнеет. Чёрный цвет разливается из точки касания, как чернила по бумаге, и в этой черноте есть пульс. Не холодный. Живой. Злой.
По лаборатории проходит глухой звук – будто кто-то ударил по колоколу, спрятанному под полом.
И Сфера трещит.
Тонкая паутина трещин разбегается по поверхности, и я слышу этот звук так ясно, будто трещит не артефакт, а моя собственная кость.
Валериан замирает.
Кассиан моргает, впервые потеряв свою довольную маску.
Лирас смотрит на Сферу так, словно она его укусила. И в Узы ударяет вспышка ярости – не контролируемая, не рассчитанная. Она поднимается во мне, как волна, и вместе с ней приходит головокружение, будто кто-то открыл во мне кран.
Шлюз.
Я чувствую, как из меня уходит сила – быстрее, чем нужно. Не от заклинания. От его реакции. От этого прикосновения. От того, что Лирас активен, жив, опасен – и Узы отвечают на это так, будто им нравится.
Сфера трещит ещё раз. На пьедестал падает крошечная искра чёрного света.
Если Валериан увидит, что это не случайность, он не отпустит нас. Он разберёт Лираса по частям. И меня – вместе с ним.
– Руки! – резко произносит Валериан, но слишком поздно.
Я действую раньше, чем думаю.
Внутри вспыхивает формула – не та, что учат в учебниках для красивых демонстраций, а та, что используют, когда нужно закрыть рот истине.
Подавление.
Я выбрасываю ладонь вперёд, и воздух вокруг Сферы схлопывается ледяным кольцом. Не вспышкой – ударом. Звук выходит сухой, как ломающееся стекло.
Сфера лопается.
Осколки летят вниз, на бархат, на камень, на круги, прочерченные мелом. Чёрный дым внутри на секунду пытается вырваться – и гаснет, как свеча под водой.
В лаборатории становится слишком тихо.
Откат приходит мгновенно: в переносице вспыхивает боль, и тёплая струйка скользит вниз. Кровь.
Я не шевелюсь. Не тянусь к носу. Не вытираю. Это признание слабости. Я делаю то, что умею лучше всего: превращаю боль в опору.
Резкий вдох сквозь зубы – и всё. Больше ничего.
– Вот чёрт… – Кассиан отступает на шаг, глядя на осколки, как на грязь на собственном сапоге. – Валериан, твои игрушки ломаются от прикосновения? Я за это плачу?
Валериан быстро берет себя в руки. Слишком быстро. Он умеет. Но я вижу: у него внутри уже заработал механизм подозрения.
– Артефакт был неисправен, – говорю я первой, не оставляя ему пространства. Голос ровный, даже чуть усталый – как у человека, которому надоело объяснять очевидное. – Я предупреждала хранителей лаборатории о колебаниях в последней партии. Видимо, трещина была внутри.
Ложь ложится на язык холодно и привычно.
Я чувствую, как Лирас за моей спиной напрягается – он хочет сказать что-то, но не может. Не потому что я запретила ради приличий. Потому что если он заговорит, Валериан услышит голос зверя, который не сломан. И поймёт: зверь знает.