Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 16)

Её плечи перестают дрожать. Дыхание становится ровнее.

Я должен был бы сказать себе: видишь, тень её греет. Я – хороший зверь. Я укрыл.

Но в груди у меня поднимается другая правда – тяжёлая, как камень.

Я не грею.

Я беру.

Я пью её.

Сама мысль вызывает тошноту. Не потому что это мерзко. А потому что это слишком естественно. Потому что внутри меня что-то довольно урчит: да, вот так. Ещё.

Я резко поднимаюсь с кушетки. Дергаюсь так, что одеяло, которое она когда-то бросила мне, падает на пол. Тень у кресла колышется, будто обиженная.

– Нет, – выдыхаю я, сам не понимая, кому говорю.

Я тяну тень назад – не магией, не формулой, а голой волей. Как отдергивают руку от огня, если поняли, что это не свеча, а угли.

Чёрный дым дрожит, рвётся, не хочет уходить. Он тянется к Амелии, как к источнику. И в этом тянущемся движении я вижу ещё одну мерзость: источник – она. Я – тот, кто присосался.

Я сжимаю пальцы в кулак. Тень отступает, растворяется в углах, прячется под полками, в трещинах камня.

Тепло внутри меня тут же гаснет.

Остаётся пустота. И сразу – голод.

Не в животе. В костях. В горле. В ладонях. Мне хочется снова протянуть тьму к её плечам, снова почувствовать прилив, снова стереть слабость – свою слабость.

Я делаю шаг назад, будто от неё пахнет опасностью.

Амелия вздрагивает.

Словно кто-то вынул из-под неё невидимую подпорку.

Её дыхание сбивается. Плечи снова дрожат, но теперь это не тихая дрожь – это рывок, резкий, неприятный. Она резко втягивает воздух сквозь зубы.

И просыпается.

Глаза открываются не медленно. Вспышкой. Дезориентированной, но мгновенно настороженной. Она поднимает голову, будто из воды, и на секунду смотрит в пустоту.

Потом её взгляд находит меня.

Стоящего у кушетки, с одеялом на полу и с лицом, которое я не успел сделать каменным.

Я вижу, как в ней включается магистр. Спина выпрямляется, подбородок поднимается. Но это даётся ей тяжелее, чем раньше. Она делает ещё один короткий вдох сквозь зубы, будто глотает боль.

Она не кричит. Даже сейчас.

– Что ты… – голос у неё хриплый от сна. Она сглатывает и выравнивает тон. – Что ты делал?

Я мог бы соврать.

Сказать: просто встал. Просто проверял окно. Просто ходил.

Но Узы между нами – не позволяют. Они шевелятся в груди, как живое, и я уверен: она уже почувствовала всплеск – и моё «хорошо», и её «легче», и тот момент, когда я выдернул тень и ей стало холодно снова.

Она может не знать слов. Но тело знает.

– Ты дрожала, – говорю я. Голос у меня тоже не мой. Слишком низкий. Слишком злой на самого себя. – Ты уснула в кресле.

Она смотрит на бумаги. На перо. На пятно чернил, которое расплылось по краю страницы, пока она спала. В этом взгляде – короткая вспышка раздражения. Не из-за меня. Из-за того, что она допустила.

– Я не спрашивала, – говорит она тихо.

Я делаю шаг ближе – и тут же чувствую, как Узы натягиваются. Не болью. Предупреждением. Я останавливаюсь.

– Я… – слово застревает. Я не хочу говорить «помогал». Не хочу говорить «грел». Потому что это ложь. – Тени сами…

Она щурится. В её лице нет паники, но есть настороженность. И усталость, которую она прячет так привычно, что это уже становится отдельным видом жестокости – к себе.

– Твои тени, – уточняет она. – Здесь. В моих покоях. Без моего приказа.

Я слышу, как её голос старается стать ровным, но на последнем слове ломается на едва заметной вибрации. Она прижимает ладонь к краю стола, пальцы белеют. Потом она заставляет их расслабиться.

Я не могу объяснить ей, что это не «в моих покоях». Это в нас. Это в связке. Это в шлюзе, который она открыла ножом и формулой.

Я сам ещё не понимаю, как это работает, но инстинкт подсказывает: если я начну пользоваться тенью всерьёз, она начнёт умирать быстрее.

А инстинкт – второй, темнее – шепчет: зато ты выживешь.

Я ненавижу этот шёпот.

– Тебе нужно спать в кровати, Магистр, – говорю я хрипло. Слова выходят резче, чем я собирался. – Иначе ты не доживёшь до утра.

Она замирает.

В комнате снова слышно только шорох золы в камине и тиканье далёких часов где-то в стенах. Амелия смотрит на меня так, будто я только что ударил её не рукой, а правдой.

– Ты угрожаешь? – спрашивает она.

– Я предупреждаю, – отвечаю я, и во мне снова шевелится злость, потому что это так похоже на те же слова, что я говорил ей раньше. – Ты думаешь, я не вижу? Ты сидишь тут, как статуя, и делаешь вид, что всё в порядке. А тебя трясёт.

Она поднимается.

Медленно. Очень аккуратно. Как будто каждое движение проверяет, не рассыпется ли она по дороге. Но спина – всё равно прямая. Даже сейчас.

– Меня не трясёт, – говорит она сухо.

Я почти смеюсь. Почти. Смех застревает в горле, потому что это было бы слишком похоже на Валериана.

– Конечно, – выдыхаю я. – Тебя просто убивают красиво.

Её глаза на секунду темнеют. Не от злости – от чего-то глубже. От того, что она понимает: если я это сказал, значит, я это почувствовал.

Она делает шаг к кровати. И на этом шаге я вижу, как её пальцы чуть дрожат у бёдер, будто ей тяжело держать их расслабленными. Она прячет руки в складки ткани, заставляя дрожь исчезнуть.

Она ложится – не падает, не опускается, а именно ложится с тем же контролем, с каким садится магистр на Совете. Поворачивается к стене. Будто закрывает разговор.

– Спи, Лирас, – говорит она, и в этом «спи» нет просьбы. Есть приказ. Но приказ слабый – потому что произнесён слишком тихо.

Я смотрю на одеяло на полу. На мех, который пахнет ею. На то, как тень у камина снова стала обычной тенью, послушной, мёртвой.

Я поднимаю одеяло, укрываюсь и ложусь, но сон не приходит. Внутри меня всё ещё гуляет голод. Он не утихает от того, что я лежу. Он утихает только тогда, когда тень ложится на её плечи.

И от этого мне становится страшно.

Амелия дышит ровнее, но всё равно слишком поверхностно. В какой-то момент она резко втягивает воздух сквозь зубы – как будто её снова кольнуло изнутри. Потом снова выравнивает дыхание.

Она не кричит.

Даже во сне.

Я снова приоткрываю глаза. Лунный свет падает на её плечо. На ворот ночной рубашки. И там, на ткани, я вижу тонкий волос.

Светлый.

Не серебристый от луны – именно светлый. Седой.