Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 19)

Она тянет бинт – и ткань снова скользит, окрашивается красным.

Мне не нравится этот вид.

Не потому что я вдруг стал мягким. Потому что я видел, как ломают людей, и знаю, с чего это начинается. С маленького «пустяка», который никто не считает важным. С крови, которую не вытирают, потому что некогда. С дрожи, которую прячут, потому что стыдно.

Я подхожу ближе, и Узы отзываются сразу – в висках, в груди, в ладонях, как натянутая жила, которую кто-то тронул ногтем.

Амелия поднимает голову снова.

– Не подходи, – предупреждает она. Голос ровный, но на последнем слове есть тонкая вибрация, которую она пытается задавить.

– Поздно, – говорю я.

Я вижу, как она собирается сказать что-то острое. Но пальцы снова дрожат, и бинт падает на стол, оставляя красную дугу на бумагах.

Её взгляд становится ещё холоднее.

– Ты доволен? – спрашивает она. – Из-за тебя теперь у Валериана есть повод.

– Из-за меня? – я усмехаюсь. – Твоя Сфера сама решила умереть от скуки.

Она не улыбается. Даже уголком рта. У неё нет на это сил или желания.

– Ты коснулся её, – говорит она. – Ты… сделал что-то.

«Сделал». Как будто я нажал на рычаг. Как будто я хотел.

Я вспоминаю момент в лаборатории: тьма, которая пошла по Сфере, и трещины, как паутина. И то, как во мне поднялось что-то горячее, как злость, как сила. Это было сладко. Опасно. И пришло слишком легко.

Я не отвечаю сразу. Слова в таких разговорах – ловушка. Скажешь лишнее – и тебя услышат не уши, а стены.

А стены в Ордене умеют слушать.

Амелия наклоняется к столу, словно хочет спрятать руку под бумагами, сделать вид, что крови нет. Она снова берёт бинт, пытается завернуть ладонь, и дрожь возвращается – мелкая, мерзкая.

Я протягиваю руку и перехватываю бинт у неё из пальцев.

Она резко втягивает воздух сквозь зубы. Не от боли – от злости.

– Отдай, – говорит она.

– Нет, – отвечаю я и забираю бинт полностью.

Она смотрит на меня так, будто сейчас прикажет, и у неё в голосе появится тот тон, от которого падают на колени. Но я уже видел её слабость. Видел кровь под носом в лаборатории. Видел, как она вытирает её не рукой, а гордостью.

Она молчит секунду. Потом говорит, ещё тише:

– Ты переходишь границы.

– Ты сама их нарисовала, – отвечаю я. – Кругом. Узами. Твоими правилами.

Я не извиняюсь. Даже когда вижу, как она стискивает челюсть. Извинения – для тех, кто просит места у чужой власти. Я не прошу.

Я просто беру её руку.

Кожа у неё ледяная. Не «холодная» – ледяная, как камень в зимней реке. Мои пальцы кажутся себе горячими на её фоне, и от этого контраста у меня в груди что-то дергается.

Узы реагируют мгновенно.

Внутри меня разливается тепло – не от камина. Как будто кто-то открывает заслонку, и в кровь впрыскивают огонь. Я чувствую прилив сил, на секунду – почти кайф. И тут же ловлю себя на этом, как на преступлении.

Амелия напрягается. Её пальцы пытаются вырваться.

– Не надо, – произносит она.

– Что «не надо»? – я смотрю на порезы. – Кровь проливать? Или чтобы я тебя трогал?

Она резко поднимает глаза.

– Не играй со мной, Лирас.

Я не играю. Но внутри действительно есть что-то похожее на игру – опасную, грязную: я держу её руку, и мне становится лучше. Ей – хуже? Я не знаю. Пока не знаю, и это самое страшное. Не знать и всё равно чувствовать, что тебе нравится.

Я заставляю себя сосредоточиться на бинте. На задаче. На том, что я делаю это не ради тепла в венах.

Я накладываю ткань аккуратно, туго, но так, чтобы не пережимать. Мои пальцы грубые, привыкшие к верёвкам и камню, а не к белой ткани. Но бинт слушается. И её рука – тоже, потому что ей приходится позволить.

Она не может вырвать ладонь без рывка. А рывок – боль. А боль – слабость. А слабость – то, чего она не позволит даже в пустой комнате.

Тепло от камина обнимает спину. Лаванда пахнет сильнее, когда ты наклоняешься к её руке. В этом запахе есть что-то домашнее, почти смешное, как попытка сделать из клетки спальню.

Я заканчиваю и фиксирую узел.

– Готово, – говорю я.

Амелия смотрит на бинт, будто он оскорбил её.

– Я могла сама.

– Нет, – отвечаю я. – Не могла.

Её взгляд снова становится стальным.

– Ты много себе позволяешь для «нулевика».

Я тихо смеюсь.

– А ты много рискуешь для магистра.

Она вздрагивает едва заметно. Словно моё слово попало туда, куда не должно.

Я отпускаю её руку – не потому что хочу, а потому что понимаю: держать дальше опасно. Для неё. Для меня. Для того, что просыпается в моей крови, когда я касаюсь её кожи.

Она забирает ладонь к себе, прячет её ближе к телу, будто тепло от неё можно удержать.

– Ты понимаешь, что сегодня произошло? – спрашивает она. Голос ровный. Слишком ровный, чтобы быть спокойствием.

– Сфера сломалась, – отвечаю я. – Лорд посмотрел на меня, как на грязь. Валериан улыбался так, будто уже нашёл нитку, за которую можно тянуть. Ты пустила в воздух ледяной удар и разбила правду на осколки.

– И? – она прищуривается.

– И ты чуть не свалилась, – говорю я.

Она молчит. Это хуже любого признания.

Я вспоминаю Кассиана – его бархатный голос, его взгляд, которым он раздевает людей до костей. Он назвал её мрамором на кладбище и был доволен. Он наслаждался её бледностью.

Мне хочется разбить ему рот. Не метафорой – буквально.

Узы шевелятся внутри, поднимая глухую ярость. Она не моя? Или моя? Я уже не уверен, где кончается Амелия и начинаюсь я. После плаца, после лаборатории, после ночей, где мы дышим в одном воздухе, границы становятся тонкими.

Я делаю вдох и заставляю себя говорить тихо.

– Зачем ты это сделала? – спрашиваю я.

Амелия поднимает голову.

– Что именно?