Алекс Серебров – Кровь и магия (страница 1)

Алекс Серебров

Кровь и магия

Глава 1

Амелия

– Выбери кого-то покрепче, Амелия, – шепчет Валериан мне в ухо так близко, что я чувствую его теплое дыхание на коже. – Твои пустые вены высосут его за неделю.

Я не отстраняюсь. Не даю ему этого удовольствия.

Мои пальцы лежат на краю стола из черного дерева, и я заставляю себя не сжимать их в кулак.

Перстень рода на указательном пальце жжет холодом, будто под ним вместо кожи – тонкий лед, и этот лед трескается от каждого удара сердца.

В зале Совета всегда холодно.

Сквозняк ползет по каменным плитам, ныряет под подол мантии, липнет к щиколоткам, как мокрая лента.

Запах старого воска стоит в воздухе густо, с примесью пыли и того особого, едва уловимого привкуса – как если бы сама магия здесь выдыхалась.

Валериан отступает на полшага, уже снова безупречный магистр, уже снова улыбается не мне – залу.

Он умеет улыбаться так, чтобы каждый подумал: он милостив.

Я знаю цену этой милости.

На меня смотрят.

Не как на коллегу. Не как на равную.

Как на что-то, что по ошибке еще стоит на ногах, хотя уже должно лежать под плитой вместе с теми, кто не выдержал.

Я держу спину прямо – как меч.

Плечи – на месте. Подбородок – выше, чем просит усталость.

Страху я не даю даже тени на лице.

Пусть он живет там, где ему и положено: глубоко, под ребрами, в месте, которое никто здесь не увидит.

Теодосий сидит во главе стола, словно врос в свое кресло.

Седина делает его каменным, но глаза у него живые – слишком живые для человека, который подписывает приговоры каждый день.

Он не улыбается.

– Магистр Амелия, – произносит он, и каждое слово в его голосе звучит так, будто его отполировали до холодного блеска. – Орден ждет вашего выбора.

Я медленно перевожу взгляд с Теодосия на папку перед собой.

Толстая. Тяжелая. Будто в ней не бумага, а кости.

Внутри – досье на «нулевиков».

Живые батарейки для Ритуала.

Мясо, которое называют словом, чтобы не слышать, как оно кричит.

«Мир умирает», – говорят они.

Будто это оправдывает любое уродство.

Будто когда умирает мир, можно перестать быть человеком раньше времени.

Я наклоняю голову ровно настолько, чтобы это выглядело почтением, а не уступкой.

Пальцы касаются застежки папки. Металл холодный, как вода в колодце.

– Напомню, – продолжает Теодосий, и в зале становится еще тише. – Каждый магистр обязан взять «нулевика» для Ритуала. – Его взгляд на секунду задерживается на моем перстне. – Время не на нашей стороне.

Время никогда не было на моей стороне.

Просто теперь это произносят вслух, в зале Совета, и делают вид, что это – общая беда, а не мое личное удовольствие для половины присутствующих.

Валериан скользит ближе к моему плечу – так, чтобы другие видели: он рядом, он контролирует.

Он умеет выбирать момент.

Сейчас – идеальный. Все взгляды в одну точку: на меня, на папку, на мою руку с перстнем.

– Конечно, – говорит он громче, чем нужно, – мы все понимаем, как это… тяжело.

Он делает паузу, как актер, который ждет аплодисментов.

– Особенно тем, у кого магия… – он чуть наклоняет голову, будто сочувствует, – истощается быстрее.

Слова «у кого магия» он произносит мягко, а смысл – как удар в солнечное сплетение.

Улыбка у него белая. Чистая. Непорочная.

Как снег, который скрывает яму.

Я поднимаю на него глаза.

Смотрю прямо, без ресниц, без кокетства, без просьбы.

Мой взгляд – ледяная пластина.

– Ваше беспокойство трогательно, магистр Валериан, – говорю я ровно. – Особенно учитывая, что вы никогда не ошибаетесь в чужой слабости.

В зале кто-то тихо втягивает воздух.

Кто-то – не сдерживает смешок, быстро давится им и притворяется кашлем.

Теодосий не меняется в лице.

Но его пальцы чуть сильнее сжимают край подлокотника – я замечаю.

Валериан улыбается еще шире.

Слишком красиво. Слишком спокойно.

Он наклоняется ко мне снова, как будто мы в дружеской беседе.

– Я бы на вашем месте не выбирал… проблемных, – шепчет он так, чтобы слышала только я. – Вам и без того тяжело удержаться на поверхности.

Вот оно.

Не угроза. Не прямой удар.

Тонкая игла, которую он хочет оставить под кожей, чтобы я сама потом дергалась от нее ночью.

Я не дергаюсь.

Пусть игла ломается о кость.

Под перстнем холод становится острее – будто кто-то снаружи, невидимый, сжимает мой палец в тисках.

Я позволяю боли пройти по руке, до локтя, до плеча, и там – останавливаю.