Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 8)

Она закрыла глаза, нащупывая внутренний контур пациента.

Я видел, чего ей это стоило. Вены на ее собственной шее вздулись, дыхание перехватило. Ее резерв был пуст. Вместо того чтобы мягко сканировать русло ребенка, ее истощенное тело судорожно скребло по дну собственных резервов, пытаясь собрать хоть каплю тепла. Лицо целительницы стремительно бледнело, становясь того же мертвенного, воскового оттенка, что и у пацана на столе.

— Разрыв вторичного сплетения у основания легких, — выдохнула она сквозь зубы. — Гематома давит на возвратный нерв. Каналы скручены... как будто их выдергивали крючьями.

Она попыталась направить импульс.

Тонкая, едва заметная алая нить сорвалась с камня ее перстня, коснулась бледной кожи ребенка — и тут же лопнула с сухим треском. Амелия покачнулась. Ее колени подогнулись, она едва удержалась на ногах, ухватившись за край стола побелевшими пальцами.

— Госпожа!.. — вскрикнула Эльза, едва удерживая бьющегося в судорогах мальчишку.

— Тихо, — прохрипела Амелия. — Я в порядке. Еще раз...

Она не была в порядке. Если бы она попыталась продавить контур во второй раз при таком сердечном давлении, ее собственное сердце остановилось бы прямо над телом ребенка.

Я посмотрел в сторону прихожей.

Дверь во двор была приоткрыта. Засов отодвинут. Мара и родители застыли у стола, Эльза держала ложку в зубах мальчишки. На меня никто не смотрел. Десять шагов через темную прихожую, прыжок через ступени крыльца — и я на свободе. Никаких допросов, никаких судебных печатей, никакой чужой вины.

Мальчишка на столе захрипел. Длинный, свистящий звук вырвался из его горла, тело выгнулось дугой, пальцы на руках скрючились, точно птичьи когти.

Его пятка в рваном башмаке судорожно забарабанила по доскам столешницы.

Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы.

Проклятый город. Проклятые лекари с их бумажными законами.

Я спустился по лестнице, не заботясь о скрипе ступеней. Шаг у меня был тяжелым, босые ступни глухо шлепали по выскобленным половицам.

— Отойди, — сказал я, подходя к столу.

Отец ребенка отшатнулся к стене, испуганно вскинув кулаки. Мара замерла с тряпкой в руках, ее прищуренные глаза впились в мое лицо.

Амелия подняла голову. В ее серых глазах плеснула ярость загнанного зверя:

— Лирас, назад. На тебе надзор. Если ты применишь силу без ордера...

— Он сдохнет через две минуты, — перебил я, оттесняя ее плечом от стола. Мое плечо задело ее руку, и сквозь рукав платья я почувствовал, какая ледяная у нее кожа. — Твое плетение рвет его каналы, потому что ты пытаешься надуть лопнувший мех воздухом. Ты училась в академии на мраморе, фон Штраль. А этот пацан дышит гнилью с дубилен. У него другое русло.

— Ты не имеешь права...

— Заткнись и держи его за плечи.

Она не стала спорить. Медицинский инстинкт оказался сильнее сословного гонора: оценив судорогу ребенка, Амелия мгновенно перехватила худые плечи мальчика, навалившись всем весом и фиксируя грудную клетку.

Я положил левую руку на лоб мальчишки. Правую — с содранной кожей на костяшках — опустил прямо на деревянную ножку операционного стола, туда, где массивный брус уходил сквозь дощатый настил к каменному фундаменту дома.

К земле.

— Не вздумай лить в него силу, — бросила Амелия, следя за моими пальцами. — Его сосуды не выдержат стихийного напора.

— Я не собираюсь его лечить, — отозвался я. — Я уберу то, что не дает ему дышать.

Я закрыл глаза.

Под досками пола спал древний, забитый строительным мусором грунт Ремесленной улицы. Но даже сквозь известь, битый кирпич и вековую сажу земля оставалась землей. Она помнила влагу грунтовых вод, помнила живые корни прибрежных ив, срезанных сто лет назад.

Я позвал этот пласт — коротко, тихо, едва шевельнув волей в глубине груди.

Знак на моем запястье отозвался резким, колющим жаром. Металлическая бляха надзора на входной двери глухо загудела, выпуская контрольный импульс, но я проигнорировал эту тревогу.

Сила пошла не из меня в ребенка.

Она пошла наоборот.

Я открыл свои каналы, превратив собственное тело в громоотвод. Замкнул контур: лоб мальчика — мои плечи — правая рука — дубовый брус стола — фундамент — сырая глина под домом.

Черная, ядовитая дрянь, скопившаяся в легких ребенка, хлынула в меня.

Воздух в легких обожгло горечью. В висках застучали молоты, по гортани пополз знакомый мерзкий привкус жженого кварца и перегретого свинца. Мое собственное сломанное ребро отозвалось острой вспышкой боли, но я не закрыл шлюз. Держал контур открытым, перекачивая чужое поражение сквозь себя и сбрасывая его в глубокую, терпеливую толщу фундамента.

Мальчик всхлипнул. Судорога в его ногах ослабла, пальцы разжались.

— Амелия, сейчас, — хрипло бросил я, чувствуя, как по губе ползет теплая струйка крови из ноздри. — Сосуд пуст. Замыкай ткань.

Она не мешкала ни секунды.

Ее пальцы легли на ключицу ребенка. Теперь, когда чужеродное давление ушло в землю, ее истощенного дара хватило. Тонкое, прозрачное алое свечение окутало грудину мальчика. Мышцы расслабились, диафрагма дрогнула, опускаясь, и пацан сделал первый глубокий, чистый вдох без клокотания и свиста.

Розовая пена на его губах осела. Пульс под пальцами Амелии выровнялся, став ровным и частым.

Я убрал руку с дубового бруса.

Комната качнулась перед глазами. Ноги на мгновение потеряли опору, я тяжело оперся бедром о край стола, стирая тыльной стороной ладони кровь под носом.

— Живой... — всхлипнула прачка, оседая на колени прямо на грязные половицы. — Живой, господи помилуй...

Рабочий судорожно полез в карман куртки, вытаскивая горсть мелких медных монет с затертыми гербами:

— Госпожа... тут все, что за неделю скопили... возьмите...

— Спрячь медяки, кузнец, — оборвала его Мара, решительно задвигая руку мужчины обратно в карман. — Заверни парня в сухое одеяло и неси домой. До утра поить ромашкой с медом, ноги держать в тепле. Если начнет метаться — зови меня, я в третьем дворе на углу. Ступайте. Живо.

Она ловко, по-хозяйски выставила ошалевших от счастья родителей в темную прихожую, сунув им в руки сверток с сухими травами.

Дверь захлопнулась. Засов с сухим стуком встал на место.

На косяке двери тускло, тревожно пульсировала бронзовая контрольная бляха магистрата. Металл нагрелся, по деревянной обвязке змеились тонкие синие нити: печать зафиксировала несанкционированное применение стихийной силы седьмого ранга. Завтра утром отчет об этом всплеске ляжет на стол Кассиана Дорна.

Мой побег был сорван.

Второй раз окно на монастырскую стену не откроется: теперь магистрат пришлет стационарный караул к воротам до самого утра.

Я стоял у стола, сплевывая на пол медно-горькую слюну.

Амелия не ушла. Она стояла напротив, глядя на меня снизу вверх. Ее дыхание еще не выровнялось, лицо оставалось белым, но в серых глазах застыло странное, острое выражение. В нем не было сословной спеси. Не было страха перед дикарем.

Она смотрела на меня так, как смотрят на инструмент редкой, пугающей точности, о назначении которого забыли прочитать в учебниках.

— Ты сбросил заряд в кладку, — произнесла она тихо. Это не был вопрос.

— Твой дом стоит на известняке, — отозвался я, не глядя на нее. — Известняк держит до трех малых ударов, пока не пойдет трещинами.

— Ты мог уйти. Окно на втором этаже было открыто.

Я усмехнулся разбитыми губами:

— Слишком высоко прыгать. Ноги жалко.

Она протянула руку — медленно, без резких движений, давая мне возможность отстраниться. Ее пальцы коснулись разорванного ворота детской рубахи, все еще лежавшей на столе.

Ткань пропиталась потом и грязью, но прямо на левом плече мальчика, там, где рубаха соприкасалась с ключицей, темнела полоса жесткой, остекленевшей ткани.

Амелия поднесла край холста к лампе.

На серой нитке полотна тускло мерцали мелкие, острые крупицы багрового порошка. Они не осыпались, въевшись в волокна, точно капли застывшей смолы. А рядом, на бледной коже мертвого стола, темнел едва заметный, идеально ровный треугольный ожог.

Красное стекло.