Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 10)

Я подошла к конторке, достала из ящика кожаную папку и расстегнула медные пряжки.

На дубовые доски лег рабочий реестр благотворительного отделения — та самая заверенная копия с синей печатью магистрата, которую я вырвала у канцелярии Ордена перед уходом. Сто сорок страниц плотной гербовой бумаги, исписанных моим почерком за последние два года.

Лирас подошел ближе, встав у правого края стола. От него пахло сырой известью и холодным железом.

— Ищи шестнадцатую запись, — сказал он, упираясь ладонями в столешницу. — Между парнем из кожевенных рядов и швеей Клейн.

Я перевернула страницу.

Пятнадцатая строчка: Томас Рид, двадцать четыре года, доставлен с уличной травмой, переведен в карантинный изолятор. Семнадцатая строчка: Марта Клейн, тридцать пять лет, химический ожог предплечий, изъята ночным конвоем стражи.

А между ними зияла пустота.

Шестнадцатая графа не была просто вычеркнута чернилами. Бумагу зачистили механически: верхний слой волокон был аккуратно, ювелирно срезан тончайшим лезвием скребка, а затем заглажен костяным гладильником с добавлением сухого мела. Поверх белесого пятна секретарь регистрационной палаты размашисто шлепнул синий сургучный оттиск, закрыв поврежденное место официальным гербом города.

— Смотри на срез, — я наклонилась к бумаге, разглядывая край зачистки под косым лучом света. — Соскабливали наспех, уже после того, как дело передали в архив. Рука дрогнула: нижняя засечка заглавной буквы ушла глубже под волокна. Здесь был текст. Причем написанный не канцелярскими чернилами, а моим собственным составом на основе дубовых орешков и железного купороса.

— Ты помнишь, кто там был? — Лирас не сводил глаз с синего сургуча.

— В прошлый вторник поступило четверо, — я прикрыла глаза, перебирая в памяти сотни медицинских карт. Память врача цеплялась за симптомы, за ритм пульса, за запах лекарств, но фамилии... Когда через приемный покой проходит по сорок человек за смену, имена стираются, уступая место диагнозам. — Женщина. Около сорока лет. Тяжелая кахексия, глубокое повреждение проводящих путей правого предплечья. Она не назвала своего имени приемному служителю. Я записала ее со слов соседки, привезшей ее на телеге из пригорода.

— Твои чернила смывали щелочью, — произнес Лирас.

Он опустил пальцы на пергамент. Не касаясь синего сургуча, провел огрубевшей подушечкой указательного пальца вдоль зачищенной строки.

Его ноздри дрогнули.

— Кровь, — выдохнул он глухо.

— Что?

— В твоих орешковых чернилах была органика. Костяной клей или капля бычьей желчи для густоты. Земля помнит то, что в ней сгнило, а бумага сделана из льна. Под слоем мела остался след чужой руки. Человек, который стирал эту запись, нервничал. Он прижал пергамент пальцем, и на волокнах остался пот вперемешку с солями.

Я посмотрела на него с профессиональным сомнением:

— Ты можешь прочесть буквы по солям?

— Я не грамотей из коллегии, фон Штраль. Буквы я не вижу. Но я чувствую форму печати, которая стояла под именем. Это была не городская метка. Это был личный знак одного из наших родов.

Мое сердце пропустило удар.

Рода долины Вереска не имели права жить в Илириуме без специального надзорного разрешения. Все выжившие после разгрома стояли на жестком учете в особом отделе магистрата, а их имена заносились в закрытый черный список, к которому имели доступ только трое: канцлер Ордена, верховный судья и хранитель главного архива.

— Если в реестре была женщина из долины, — медленно проговорила я, — Валериан не просто заметал следы незаконных опытов. Он прятал факт того, что побежденные снова появились в пределах городской черты.

— Нам нужен архивный проявитель, — подала голос Эльза от печи. Девушка подошла к столу, поправляя сбившиеся очки. Ее пальцы нервно перебирали тесемки фартука. — На кафедре судебной магии использовали раствор солей железа и танина. Если нанести его тонким слоем на волокна, старый оксид восстановится. Бумага потемнеет, но железо проступит раньше, чем сгорит сургуч.

— Такой реактив есть только в ведомственном архиве Ордена, — отрезала я. — А вход туда для меня закрыт со вчерашнего полудня.

— Не только в Ордене, — Лирас поднял голову. — В городском магистрате есть архивный отдел гражданского состояния. Туда сдают копии всех метрических книг перед уничтожением.

— Теодосий Мар, — выдохнула я, вспоминая старика в круглых очках, сидевшего в дальнем углу архива три дня назад.

Бывший наставник моего отца. Человек, который сорок лет переплетал государственные акты и вздрагивал от каждого скрипа сапог канцлерской стражи.

Архивный отдел городского магистрата располагался в полуподвале западного крыла ратуши.

Здесь было темно, сухо и невыносимо холодно. Воздух пах застарелой бумажной трухой, сургучной гарью и сернистым газом от чадящих стенных рожков. Вдоль бесконечных проходов тянулись железные стеллажи высотой в два человеческих роста, забитые толстыми связками пожелтевших дел, перевязанных пеньковыми бечевками. На полу лежал тонкий слой бурой угольной пыли, приглушавший звуки шагов.

Мы шли втроем: я, Лирас и судебный пристав в серой суконной безрукавке, которого Кассиан Дорн выделил нам для соблюдения условий домашнего надзора.

Пристав то и дело косился на широкие плечи Лираса и на контрольную бронзовую плашку, висевшую у меня на поясе. Оружия он не обнажал, но держал ладонь на деревянной рукояти короткой дубинки, обитой свинцом. Лирас шел спокойно, размеренно припадая на ушибленную правую ногу, глядя только вперед.

Теодосий Мар сидел за конторкой в тупике двенадцатого ряда.

Старику было за шестьдесят. Худые, узловатые плечи тонули в выцветшем форменном сюртуке из зеленого сукна с потертыми бархатными петлицами. На носу сидели круглые очки в тяжелой медной оправе, а пальцы — длинные, искривленные подагрой — были сплошь покрыты въевшимися фиолетовыми чернильными пятнами. Перед ним высилась стопка приходно-расходных книг по акцизным сборам, в которых он методично, скрипя стальным пером, вычеркивал просроченные статьи.

Услышав шаги, он поднял голову.

Его водянистые, выцветшие глаза расширились за толстыми линзами. Взгляд скользнул по моему лицу, замер на серебряной пряди у виска и метнулся к дверям прохода:

— Амелия?.. Великие силы, девочка, что ты здесь делаешь? Тебе нельзя сюда. Распоряжение канцелярии поступило еще утром. Любые запросы от твоего имени подлежат немедленной передаче в дисциплинарный комитет.

— Здравствуй, наставник, — я остановилась у края его конторки, положив ладонь на пыльное дерево. — Мне не нужны закрытые фонды. Мне нужен флакон кислого железистого проявителя из лабораторного шкафа.

Теодосий судорожно сглотнул. Кадык на его тощей шее дернулся, рука с пером мелко задрожала, обронив жирную чернильную кляксу на чистый лист баланса:

— Уходи. Уходи немедленно, пока дежурный инспектор не спустился на обход. Ты не понимаешь, во что ввязалась. Валериан... он был здесь позавчера ночью. Он лично опечатал тридцать второй сектор. Забрал книги призыва времен подавления долины. Все до единой.

— Зачем они ему? — шагнул вперед Лирас.

Старик вздрогнул всем телом, словно только сейчас заметил стоявшего за моим плечом мужчину. Его очки съехали набок, губы затряслись:

— Кто это?.. Амелия, ради памяти твоего покойного отца, уведи его! На нем кровь Вереска! Если стража увидит его здесь...

— Он под моим надзором, Теодосий, — я повысила голос, делая его жестким, требующим повиновения. — Документы зарегистрированы у Дорна. Мне нужен проявитель. В моем рабочем реестре выскоблили имя пациента. Женщины, которую увезли из клиники перед самым закрытием.

Теодосий замер.

Его лицо, и без того бледное, приобрело цвет лежалой извести. Пальцы старика судорожно вцепились в край столешницы, сминая пергамент:

— Шестнадцатая... Они все-таки добрались до шестнадцатой...

— Ты знаешь, кто это был? — я подалась вперед, вглядываясь в его испуганные глаза.

— Не спрашивай меня! — почти вскрикнул старик, испуганно озираясь на темные своды архива. — Я ничего не подписывал! Моя семья... внучка Валериана учится в закрытом пансионе Ордена. Если я открою рот, ее переведут в лазаретный блок на третьем ярусе! Ты знаешь, что они делают с детьми тех, кто нарушает клятву неразглашения!

Он задыхался. Старое сердце колотилось под зеленым сукном сюртука с частым, сухим перестуком.

Я видела перед собой сломанного человека. Сорок лет службы приучили его молчать, сносить унижения и прятать глаза, пока мимо его конторки проносили ящики с чужими судьбами. Он знал правду о краже Источника. Знал с самого первого дня, когда двадцать два года назад победоносные полки Ордена вернулись с востока с окровавленными трофеями. И все эти двадцать два года он платил за свой покой чужой кровью.

— Я не прошу тебя свидетельствовать в суде, Теодосий, — тихо сказала я. — Дай мне раствор. И отойди в сторону.

Старик смотрел на меня долгих пять секунд. В его глазах боролись животный, въевшийся в кости страх и остатки той старой, профессорской чести, которой он когда-то учил меня на лекциях по медицинской деонтологии.

Он медленно опустил руку под конторку.

Нащупал потайную задвижку в цоколе шкафа. Раздался глухой щелчок, и из деревянной панели выдвинулся узкий ящичек, обитый зеленым сукном. Внутри лежали три плоских стеклянных флакона темного стекла с притертыми пробками и широкая беличья кисть на длинной костяной ручке.