Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 12)

— Это завтра утром, — сказала Эльза, глядя на Амелию сквозь протертые стеклышки очков. — Валериан лично выведет на помост опытную установку. Говорят, он покажет новый сердечник, способный удерживать дугу Барьера без подпитки от периферийных станций.

— Он покажет им красное стекло, — глухо отозвался я, поднимаясь с табурета.

— Но доступ в нижние лаборатории открыт уже сегодня, — торопливо добавила Эльза, понизив голос до шепота. — С полудня начинаются предварительные стендовые проверки для членов оценочной комиссии. Слушатели, ассистенты, вольнослушатели старших курсов... В переходах будет толпа. Стража проверяет только пропуска на внешних воротах, а внутренние посты между корпусами снимут на шесть часов, чтобы гости могли ходить между кафедрами.

Амелия склонилась над афишей, вглядываясь в расписание секций.

— Лаборатория четвертого горизонта, — произнесла она вслух. — Химический блок при кафедре общей терапии. Там стоят автоклавы для закалки кристаллов. Если Валериан варит стекло в цитадели, он использует именно эти печи. Других тиглей нужного объема в городе просто нет.

— Тебе туда хода нет, фон Штраль, — напомнил я, опираясь ладонью о край верстака. — Твою лицензию приостановили. Твое лицо знает каждый привратник на воротах. Тебя завернут на первой же мраморной ступени.

— Меня — завернут, — согласилась она, поднимая глаза. В их серой глубине вспыхнул знакомый, въедливый огонек. — Если я приду одна как опальный магистр, требующий вернуть кафедру.

— А если ты придешь не одна?

Она медленно перевела взгляд на мои плечи, на грубые холщовые штаны, на руки со ссадинами от орденского чугуна:

— Закон о временном представительстве дает попечителю право приводить опекаемого на публичные академические слушания, если тематика затрагивает стабилизацию его наследственного фона. Статья двадцать два. Ты идешь со мной как мой законный супруг. Спокойный, благовоспитанный гражданин под надзором, пришедший послушать о благодеяниях городской науки.

Мара громко фыркнула у печки:

— Благовоспитанный. На нем клейма ставить негде, а взгляд такой, будто он сейчас перекусит дверную скобу. Его на порог пустят только в наморднике.

— Пустят, — я криво усмехнулся. — Если на мне будет сюртук из Верхнего города и чистое белье. В вашей цитадели смотрят на сукно и гербы, а не на форму челюсти. Но есть одна заминка, госпожа фон Штраль.

Я указал подбородком на входную дверь, за которой висела круглая бронзовая бляха магистрата:

— Печать на косяке. Шаг за пределы двора — и дежурный кристалл в конторе Кассиана Дорна заверещит на весь квартал. Через пять минут нас примут патрульные с ружьями.

— Дорн уже здесь, — негромко сказала Эльза, отступая на шаг к окну.

Следователь городского магистрата вошел через чердак — перемахнул через монастырскую ограду, поднялся по пожарной лестнице сарая и спустился в кладовую в облаке морозного пара.

Кассиан был в тяжелом суконном пальто с потертыми бархатными петлицами, сапоги облеплены мокрым снегом, в руке — неизменная кожаная папка с завязками. Он с порога окинул меня тяжелым, въедливым взглядом, задержался на повязках на моих запястьях и перевел глаза на Амелию:

— На углу Ремесленной стоят четверо в серых колетах. Я проверил их предписание: патрульная рота Ордена отрабатывает приказ комендатуры о проверке лиц без определенного места жительства. Они ждут, пока ты сделаешь ошибку, Амелия.

— Мы не собираемся делать ошибок, Кассиан, — ровно ответила она, пододвигая ему табурет. — Мне нужен заверенный маршрутный лист.

Дорн не сел. Он остался стоять посреди стружек, засунув озябшие пальцы в карманы пальто:

— Куда?

— Академия. Открытый день. Секция экспериментальной фармакологии и стабилизирующих смесей.

Следователь медленно выдохнул. Тонкая струйка пара сорвалась с его губ:

— Ты спятила. Валериан только и ждет, чтобы вы сунулись на территорию цитадели. Там действует ведомственный иммунитет. Если твой подопечный сорвет хотя бы одну контрольную печать внутри учебного корпуса, я не смогу вытащить его даже через верховный суд. Они пристрелят его при попытке нападения на магистра и будут трижды правы по уставу гарнизона.

— Он не станет срывать печати, — Амелия шагнула ближе, встав между мной и следователем. — Нам не нужен штурм. Нам нужен образец сырья из автоклава. Если мы докажем, что сердечник стабилизатора выплавляется с добавлением человеческой крови, магистрат получит законное основание выдать ордер на обыск центрального хранилища.

Кассиан помолчал, разглядывая мыски своих сапог.

— Валериан переносит сроки, — вдруг глухо произнес он.

В кладовой стало тихо. Слышно было лишь, как потрескивают поленья в буржуйке.

— Что ты сказал? — переспросила Амелия.

— Вчера вечером в канцелярию верховного судьи поступило закрытое уведомление, — Кассиан достал из кармана короткую трубку, но закуривать не стал, просто сжал мундштук зубами. — Совет Ордена требует сократить срок чрезвычайного положения. Ритуал Обновления Барьера переносится с двадцать девятого дня на двадцать третий. Валериан утверждает, что восточная буря набирает критическую плотность, и город не простоит лишнюю неделю.

У меня внутри словно повернулся ледяной клин.

Двадцать третий день.

Они украли у нас шесть суток. Если ритуал начнется на двадцать третий рассвет, времени на долгое судебное следствие больше не оставалось. Келла и остальные пленники не доживут до конца месяца: их каналы сгорят в первый же час, когда центральный контур замкнется на принудительную тягу.

— Маршрутный лист, Кассиан, — повторила Амелия. Ее голос не дрогнул, но я видел, как побелели костяшки ее пальцев, сжавшихся на спинке табурета. — Заверяй.

Дорн тяжело вздохнул, достал из папки стандартный бланк магистрата с узкой синей каймой и плоскую латунную коробочку со штемпельной подушкой:

— Выход разрешен с одиннадцати утра до трех пополуночи. Маршрут: Ремесленная улица, посадка на седьмой маршрут трамвая, прибытие к северным воротам цитадели, нахождение строго в пределах публичных аудиторий первого и второго ярусов. Шаг в сторону — и печать надзора на руке Лираса перейдет в режим задержания. Я буду дежурить в экипаже на площади Согласия. Если до четырех дня вы не выйдете через главный портал, я поднимаю караульную роту магистрата по тревоге.

Он прижал штамп к бумаге, расписался размашистым судебным почерком и протянул лист Амелии:

— И переодень его. В этих лохмотьях его арестует первый же швейцар.

Сверток Мары хранил запах сухой полыни, нафталина и старого табака.

Внутри лежал строгий сюртук из плотного темно-серого сукна с глухим воротником-стойкой, белая полотняная сорочка с жестким крахмальным воротничком и шерстяной жилет темно-бордового оттенка. Одежда принадлежала ее покойному брату — судовому смотрителю торгового флота, человеку крепкого сложения, привыкшему к штормам и казенным проверкам.

Я натянул сорочку. Ткань царапала шею, пуговицы на манжетах были мелкими, костяными, пальцы с содранной кожей слушались с трудом.

— Стой смирно, — раздался голос Амелии.

Она подошла сзади, обошла меня и встала вплотную.

Ее руки — прохладные, пахнущие мылом и камфорой — уверенно перехватили края моего воротника. Застегнула верхнюю пуговицу, расправила складки жилета на груди, затянула плетеный шелковый шнурок галстука. Ни суеты. Ни неловкости. Она одевала меня с той же профессиональной, бесстрастной точностью, с какой накладывала шины на сломанные конечности.

Но между нами оставалось меньше фута.

Знаки договора спали. Под кожей моего запястья не было огня, перстень с алым гранатом на ее пальце не горел багровым светом. Но от нее веяло теплом живого тела — сухим, близким, заставляющим мышцы спины натягиваться тетивой. Я смотрел сверху вниз на пробор в ее волосах, на ровную серебряную прядь, исчезающую под гребнем, на тонкую бледную жилку, пульсировавшую на ее виске.

Шестьдесят два удара в минуту. Ее пульс стал ровнее, чем вчера, но дыхание оставалось слишком поверхностным.

— Ты слишком напряжен, — негромко произнесла она, заправляя край манжеты под сукно рукава, чтобы скрыть рубец от печати надзора.

— Я иду в логово тех, кто сжег мой дом, фон Штраль, — ответил я, глядя прямо в ее серые глаза. — Ты ждешь от меня светской улыбки?

— Я жду, что ты не оторвешь голову первому встречному магистру до того, как мы найдем автоклав.

Она подняла подбородок. Наши лица оказались на одном уровне.

— Там будут люди, которые знали меня десять лет, Лирас. Они будут улыбаться мне в лицо, делать вид, что сочувствуют моей беде, и шептаться за спиной о том, как быстро падает гордость декана. Они будут смотреть на тебя как на дикаря, которого я подобрала в канаве от безысходности. Если ты дернешься на их насмешки — мы проиграли.

— Пусть смотрят, — я усмехнулся углом рта, чувствуя, как шерсть сюртука натягивается на широких плечах. — Я видел, как ваши напыщенные маги визжат и мочатся в штаны, когда земля под их сапогами начинает дышать. Меня не заденет собачий лай.

Амелия замерла на секунду. Ее пальцы задержались на лацкане моего сюртука чуть дольше, чем требовалось для проверки пуговицы. Взгляд скользнул по моему лицу — не оценивающий, не высокомерный. В нем промелькнуло странное, почти удивленное признание силы, которая не нуждается в дворянских грамотах, чтобы оставаться собой.