Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 14)

Стальная станина на четырех клепаных опорах удерживала бронзовый цилиндр автоклава, от которого во все стороны расходились толстые шины аварийного заземления, оплетенные асбестовым шнуром. По бокам высились две стеклянные колонки манометров, заполненные подкрашенной ртутью. Внутри смотрового окна, за тройным слоем закаленного хрусталя, тускло тлел темно-вишневый сгусток.

Сердечник.

Он был размером с кулак взрослого мужчины, с неровными, грубо сколотыми гранями, точно кусок битой бутылки, оплавленный в кузнечном горне. От него не исходило открытого пламени, но воздух вокруг кожуха дрожал мелкой горячей рябью, искажая медные циферблаты приборов.

На верхней галерее, куда мы поднялись по служебному пандусу, собралось около тридцати человек. Члены оценочной комиссии в серых суконных мантиях, несколько профессоров с кафедры прикладной физики и старшие ассистенты. Они держались за перила, вполголоса переговариваясь и делая пометки в узких записных книжках. Никто не обратил внимания на двух человек, вставших в глубокой тени вентиляционного короба.

Я запахнула плотнее ворот темно-синего платья. Рука в перчатке лежала на чугунных перилах, пальцы привычно считали удары собственного пульса: семьдесят два, ровно, дыхание глубокое, через нос.

Лирас стоял справа, на полшага позади. Его плечо касалось моего рукава — сухое, неподвижное тепло, без малейшего признака нервозности. Он смотрел не на приборы. Его серые глаза сканировали нижний уровень: расположение постов внутренней стражи у выходов, толщину железных решеток на дренажных люках и траекторию аварийных пожарных гидрантов.

— Внизу четверо с карабинами, — тихо, почти одними губами произнес он. — Двое у главного входа, двое перекрывают подъемную клеть. Если начнется стрельба, рикошет от базальта пойдет на уровне пояса.

— Стрельбы не будет, — так же тихо ответила я. — Валериан не выносит шума при свидетелях.

Канцлер стоял на нижней площадке, прямо перед ограждением испытательного стенда.

Кашемировая мантия была сброшена на спинку стула; он остался в темно-сером жилете и тонкой полотняной сорочке с засученными до локтей рукавами. В его позе не было суеты. Он держал в левой руке секундомер в золотом корпусе, а правая покоилась на латунном маховике регулятора первичного контура.

— Господа коллеги, — голос Валериана разнесся по сводам амфитеатра с той безупречной акустической отчетливостью, которой славился четвертый горизонт. Разговоры на скамьях мгновенно стихли. — Перед вами предварительный протокол испытания резонансного стабилизатора двенадцатой серии. Мы не станем ждать завтрашнего официального открытия, чтобы убедиться в надежности базовых расчетов. Город требует решений сегодня.

Один из старых магистров на среднем ярусе наклонился вперед:

— Канцлер Арден, охлаждающий контур третьего сектора показывает повышенное давление в теплообменнике. Ртуть поднялась на четыре деления выше нормы еще до подачи нагрузки.

— Допустимая погрешность при разогреве кварцевой матрицы, профессор, — ровно отозвался Валериан, даже не взглянув на манометр. — Структура минерала требует жесткого температурного градиента для выхода на рабочую частоту. Ассистент Готье, займите пост у распределительного щита.

К пульту управления шагнул молодой парень.

Ему было не больше двадцати двух: худощавый, нескладный студент выпускного курса в казенном халате с синими петлицами факультета общей терапии. Я знала его. Жюльен Готье, сын мелкого переплетчика с набережной, один из тех тихих, старательных мальчиков, которые засиживались в анатомическом театре до полуночи, заучивая латинские названия мышечных пучков.

Его пальцы, затянутые в толстые резиновые перчатки, мелко подрагивали, когда он взялся за рукояти изолирующих рубильников.

— Подача резонансного импульса через три секунды, — скомандовал Валериан, щелкнув пружиной секундомера. — Выводите на двадцать процентов от номинала. Плавно, Готье. Не срывайте фазу.

Парень потянул рычаг на себя.

Медные ножи рубильника с глухим лязгом вошли в губки контактов. По толстым кабелям, уходящим в базальтовый пол, прокатилась глухая, вибрирующая дрожь. Воздух в зале мгновенно наполнился резким запахом озона — сухим, холодным, от которого запершило в гортани.

Внутри смотрового окна автоклава темно-красный сердечник дрогнул.

Его грани налились яростным, слепящим багрянцем. Но это не было ровным сиянием природного накопителя: свет пульсировал нервно, короткими рваными вспышками с частотой около ста сорока колебаний в минуту.

Тахикардия.

Мой медицинский взгляд выхватил эту аномалию прежде, чем стрелки приборов успели шевельнуться на циферблатах. Камень вел себя не как кристалл, принимающий электрический заряд. Он вел себя как измученное, загнанное сердце, которому навязали чужой, смертоносный ритм.

— Ртуть растет! — крикнул старый магистр со скамьи. — Семьдесят единиц! Канцлер, тепловой барьер не справляется с отводом!

— Держите нагрузку, — холодно бросил Валериан, не поворачивая головы. Его взгляд был прикован к смотровому окну. — Поднимайте до тридцати пяти. Нам необходимо зафиксировать точку фазового перехода.

— Господин канцлер... — голос студента у пульта сорвался на фальцет.

Парень стоял спиной к нам, но я видела, как неестественно напряглась его шея. Рукава его халата задрожали. Через резиновые перчатки, сквозь эбонитовые рукояти рубильника пробивалась тонкая сизая дуга обратного тока.

Его каналы начали втягиваться в контур.

Я видела это десятки раз на полевых учениях: когда проводник не обладает достаточной плотностью собственного дара, жадный накопитель начинает пить его нервную систему, используя тело человека вместо сгоревшего сопротивления.

— Лирас, — шепнула я, перехватив край перил.

— Вижу, — глухо отозвался он. — Камень жрет мальчишку. Если он доведет рычаг до упора, его сосуды лопнут от шеи до паха.

— Поднимайте до сорока, Готье, — голос Валериана прозвучал с абсолютной, ледяной беспощадностью. — Не отпускайте контакт. Это приказ.

Студент попытался разжать пальцы.

Он не смог.

Мышцы его предплечий свело чудовищной тетанической судорогой. Руки намертво прикипели к меди. Парень захрипел, его колени подкосились, голова запрокинулась назад. Сквозь тонкую кожу его висков проступили черные, вздувшиеся вены — те самые ветвистые древовидные дорожки, которые я видела на мертвом Томасе Риде.

Магистры на ярусах повскакали со своих мест. Кто-то закричал, требуя аварийного сброса, кто-то бросился к выходу, но охрана у дверей стояла неподвижно, заблокировав проходы.

Валериан не шевельнулся. Он смотрел на секундомер, выжидая. Ему нужны были цифры предельного насыщения, и жизнь студента с набережной стоила в его смете ровно столько же, сколько стоил сгоревший предохранитель.

Три секунды.

Через три секунды мальчишка захлебнется собственной сукровицей прямо на глазах тридцати свидетелей, а канцлер спишет его смерть на нарушение правил лабораторной техники.

Я не стала спускаться по лестнице.

Перемахнув через чугунный поручень галереи, я спрыгнула на наклонный выступ каменного свода, скользнула подошвами по выступу кладки и приземлилась на плиты нижнего яруса в трех шагах от распределительного щита. Ткань шерстяного платья затрещала на плече, колени обожгло тупой болью от удара, но времени вставать на ноги не было.

Я метнулась к аварийной пожарной стойке у стены.

Там, на кованых железных крючьях, висел тяжелый багор с длинным дубовым топорищем и массивным стальным наконечником для пробивания перекрытий.

— Назад! — рявкнул ближайший стражник, вскидывая карабин.

Он не успел нажать на спуск.

Сверху, со второго яруса, рухнула тяжелая тень. Лирас приземлился прямо на плечи караульного, сбив его с ног с коротким, сокрушительным хрустом ломающихся ребер. Винтовка вылетела из рук солдата, с грохотом покатившись по базальту. Второй охранник попытался перехватить Лираса за ворот, но горец даже не обернулся: короткий, страшный удар локтем снизу вверх в челюсть отшвырнул мужчину на решетку водостока.

Я сорвала багор со стены.

Дерево рукояти было сухим, шершавым, пахло старой краской. Развернувшись всем корпусом, вкладывая в движение весь вес своего тела и ярость последних пяти дней, я с размаху вогнула кованый стальной зуб прямо в стеклянный смотровой люк автоклава.

Хрусталь толщиной в два дюйма лопнул.

Звук был похож на пушечный выстрел в закрытом помещении.

Осколки брызнули во все стороны, взрезая воздух белыми искрами. Багор вырвало у меня из рук с чудовищной силой, обрушив деревянное топорище на медные шины первичного контура.

Короткое замыкание разорвало силовую цепь.

Ослепительная синяя вспышка залила зал, выжигая глаза до темных кругов. Воздух всосало внутрь поврежденной камеры с протяжным, свистящим воем. Студента Готье отшвырнуло от пульта: парень рухнул на спину, судорожно хватая ртом воздух, его обожженные перчатки дымились, но черные нити на его шее начали стремительно бледнеть, отпуская разорванную плоть.

Внутри треснувшего бронзового цилиндра раздался глухой, металлический скрежет.

Перегретый сердечник не выдержал резкого падения давления. Камень содрогнулся, по его граням побежали тонкие извилистые трещины, и центральный осколок — размером с грецкий орех, раскаленный до вишневого свечения, — вылетел сквозь пробитую брешь наружу.