Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 15)
Он с шипением ударился о базальтовые плиты прямо у моих ног, оставив на камне черную выжженную оспину.
Зал наполнился истошными криками.
— Авария! Разгерметизация контура!
— Наружу! Все к аварийному выходу!
Сверху послышался звонкий, срывающийся на фальцет, но удивительно четкий голос Эльзы:
— Студенты, без паники! Третий эвакуационный коридор открыт! Прижмите платки к лицу, не вдыхайте пар! Первая группа, за мной!
Она не растерялась. Моя ассистентка, та самая девочка с красной стеклянной пылью под ногтями, методично и яростно выталкивала перепуганных практикантов в служебный шлюз, перегораживая путь охране тяжелой каталочной тележкой с реактивами.
Я упала на одно колено.
Сорвав с левой руки плотную замшевую перчатку, я обернула ладонь шерстяным платком, выдернутым из кармана, и сгребла раскаленный осколок с пола. Ткань мгновенно задымилась, обугливаясь до черной корки, ядовитый жар пробился сквозь три слоя шерсти, обжигая подушечки пальцев, но я сжала кулак, пряча добычу в глубокий внутренний карман пальто.
— Амелия.
Голос прозвучал совсем рядом. Негромкий. Лишенный паники. Холодный, как острие скальпеля, опущенного в ледяную воду.
Я подняла голову, поднимаясь с колен.
Валериан стоял в пяти шагах от меня.
На его щеке алела тонкая царапина от разлетевшегося хрусталя, манжета сорочки была опалена, но лицо канцлера оставалось маской. Идеальной, неподвижной, страшной маской властителя, чей механизм только что посмели сломать на глазах подчиненных.
Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на серебряной пряди, выбившейся из-под прически, и опустился на карман, из которого тянуло тонкой струйкой сизого дыма.
— Саботаж при проведении государственных испытаний, — произнес он, и в его глазах вспыхнул темный, исследовательский интерес. — Прямое нападение на стенд первой категории. Ты сама подписала себе смертный приговор, Амелия. Магистрат не сможет защитить тебя от трибунала Ордена.
— Твой стенд убивал человека, Валериан, — ответила я. Сердце колотилось в ребра с частотой сто десять ударов в минуту, но я не дала ему сорвать голос. — Как убил семерых до него.
— Он двигал науку города, — отрезал канцлер. Он медленно поднял правую руку, сжимая пальцы в рунический знак захвата: — Стража! Заблокировать ярус! Взять ее живой!
Двое уцелевших охранников у подъемника вскинули карабины.
Но между мной и стволами уже стоял Лирас.
Он не стал обнажать оружие. Перехватив тяжелый металлический штатив от разбитого рефлектора, горец с размаху вогнал его между направляющими рельсами подъемной клети. Раздался оглушительный скрежет, тросы натянулись, противовес с грохотом сорвался вниз, наглухо заклинив единственный механический подъемник яруса.
— Дренаж! — бросил он мне через плечо, хватая меня за локоть свободной рукой. — Живее, фон Штраль!
Мы рванули к служебному шлюзу за спиной разбитого автоклава.
Тяжелая железная створка водостока поддалась с трудом: Лирас навалился плечом, сминая ржавую задвижку, и втолкнул меня в узкий, пахнущий сыростью и карболкой тоннель. Сам шагнул следом, задвинув засов изнутри и заклинив его обломком медной шины.
Снаружи, по ту сторону бронированной двери, забарабанили приклады карабинов. Зазвучали тревожные кристаллы — протяжный, режущий вой сирены покатился по нижним ярусам цитадели, оповещая комендатуру о прорыве периметра.
Мы остановились только через триста шагов, в полузатопленном коллекторе старой водокачки под Западной эстакадой.
Здесь было темно, холодно и пахло прелой листвой, просочившейся сквозь уличные решетки. Вода под сапогами доходила до щиколоток, но кирпичные своды были крепкими, глухими, надежно отсекавшими вой сирен Верхнего города.
Я привалилась спиной к влажной кладке, тяжело переводя дух.
Пальцы левой руки пульсировали от ожога: волдыри на коже налились мутной жидкостью, платок истлел до пепла. Я осторожно опустила здоровую руку в карман и извлекла осколок.
Он остыл.
Теперь это был тяжелый, угловатый кусок темно-красного минерала с острыми, режущими краями. В полумраке коллектора он казался куском запекшейся смолы, но стоило мне поднести его к свету, пробивавшемуся сквозь решетку люка, как внутри камня вспыхнули крошечные, мерцающие прожилки.
Лирас подошел вплотную.
Его дыхание было ровным, глубоким, но лицо в полутьме казалось высеченным из камня. Он не стал церемониться: протянул свою широкую ладонь с заживающими ссадинами на запястьях и накрыл осколок пальцами.
Его глаза мгновенно закрылись.
Мышцы его шеи натянулись, ноздри дрогнули, с шумом втягивая сырой воздух подземелья. Я видела, как под его смуглой кожей шевельнулась глубинная, стихийная сила — та самая магия Вереска, которая умела читать следы плоти сквозь любую толщу мертвого минерала.
— Стекло сварено на костной золе, — глухо, с отвращением произнес он через несколько секунд. — И на живой воде.
— Что ты чувствуешь? — спросила я, следя за его пальцами.
— Кровь. Множество оборванных нитей. Они сплавлены в единую решетку... Семь человек. Трое мужчин, четверо женщин. Их вливали в расплав по капле, пока они еще дышали.
Он резко выдохнул:
— Томас Рид здесь. И швея Клейн. Их сила заперта в этой кристаллической дряни, как масло в лампе. Валериан использует их каналы, чтобы стабилизировать структуру чужого минерала.
Он замолчал.
Его брови медленно поползли к переносице. Лирас не открывал глаз, но его дыхание внезапно сбилось, став коротким и неровным. Рука, державшая осколок, дрогнула.
— Что там еще? — я сделала шаг вперед.
Лирас медленно поднял веки.
В его серых глазах плеснуло такое сложное, темное, ошеломленное выражение, какого я не видела у него даже в красной камере смертников. Он перевел взгляд с осколка на мое лицо. Затем — на мои пальцы, на массивный серебряный перстень с алым гранатом на правой руке.
— Ты уверена, что никогда не входила в лаборатории четвертого горизонта, фон Штраль? — спросил он очень тихо.
— Я руководила терапевтическим факультетом, Лирас. Экспериментальный блок подчинялся лично Валериану. Я не имела доступа к его автоклавам последние четыре года.
— Тогда объясни мне одну вещь, магистр, — он разжал пальцы, протягивая осколок мне на ладонь.
Камень лежал на моей коже, холодный, тяжелый, острый.
И в то самое мгновение, когда металл моего перстня соприкоснулся с поверхностью красного стекла, в глубине минерала проснулся ответный импульс.
Тонкая, алая, пульсирующая нить вспыхнула в сердцевине осколка. Она не боролась с моим телом. Она не жгла мне вены, как жгла студенту Готье. Она отозвалась на мой пульс с абсолютной, пугающей синхронностью — шестьдесят восемь ударов в минуту.
Капля за каплей.
Волна за волной.
— В этом стекле восемь доноров, Амелия, — произнес Лирас в тишине коллектора. — Семь бродяг из твоего реестра служили расходным топливом. А восьмая нить — управляющая. Кровь фон Штралей, на которой держится кристаллическая решетка стабилизатора.
Он указал пальцем на мой гранат:
— Не обязательно твоя лично. Но стекло настроено на печать твоего рода. Поэтому оно отвечает перстню, как замку.
Глава 8
Дворцовые приставы заявились в девять утра, когда мокрый снег вперемешку с багровой пылью превратил колеи Ремесленной улицы в вязкую рыжую кашу.
Их было пятеро. Трое в темно-зеленых казенных сюртуках с медными бляхами канцелярии Ордена и двое конвойных в серых стеганых куртках с короткими карабинами за плечами. За ними по переулку тяжело ползли две пустые телеги с высокими решетчатыми бортами, запряженные битюгами. Кони хрипели, мотая облепленными грязью мордами, пар от их мокрых крупов вонял прелой соломой.
Старший чиновник — рябой мужчина с узким птичьим носом и жидкими усиками — даже не стал подниматься на крыльцо. Он встал у нижней ступени, развернув широкий лист плотной бумаги с синей канцлерской полосой.
— Гражданка Амелия фон Штраль! — выкрикнул он противным, гнусавым голосом, перекрывавшим шум дождя. — Во исполнение чрезвычайного постановления дисциплинарного трибунала от пятого дня текущего месяца, университетское попечительство над лечебным пунктом объявляется закрытым! Все имущество коллегии подлежит немедленной реквизиции и сдаче на баланс центрального склада!
Дверь дома распахнулась с сухим треском.
На порог вышла Мара. В руках у хозяйки дома была тяжелая железная кочерга длиной в добрых два локтя. Старая акушерка стояла в расстегнутой мужской телогрейке, ее седые волосы выбились из-под платка, а взгляд был тяжелым, как обух топора.
— А ну пошел отсюда, крючкотвор, — сказала она ровным, низким басом. — Ступени видишь? Это лиственница. Ей сорок лет. Мой дед ее рубил, когда твой папаша еще портки на чужом плетне сушил. Дом записан на гражданскую общину в магистрате. На двери висит печать следователя Дорна. Сунешь хоть один свой лакированный сапог за косяк — я тебе этой кочергой ребра пересчитаю, а Кассиан потом составит протокол о сопротивлении при исполнении надзора.