Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 17)
Когда Мара с глухим стуком опустила наруч на деревянный прилавок, старик даже не шелохнулся. Он лениво потянулся за латунной лупой, поднес металл к здоровому глазу, поскреб бронзовый завиток кривым ногтем и капнул на бляху мутной кислотой из стеклянного флакончика.
Капля не зашипела. Она легла на металл прозрачной маслянистой бусиной.
Единственный глаз ростовщика медленно расширился.
Он поднял голову, окинув взглядом Мару, затем скользнул по строгому, застегнутому на все пуговицы платью Амелии и остановился на моих плечах. Его пальцы, державшие лупу, мелко дрогнули:
— Откуда это у вас, бабы?
— Не твое собачье дело, Борх, — огрызнулась Мара, упираясь кулаками в конторку. — Руда чистая. Вес знаешь. Давай сорок крон и разойдемся миром.
Старик медленно провел сухой ладонью по чеканным корням вереска. На его лице проступило странное, почти суеверное выражение — смесь жадности и застарелого, въевшегося в кости страха:
— Такую бронзу плавили в долине до большой войны. Земляной сплав. Магистры за кусок такого литья три года рудников давали без суда. Последний раз я держал подобную вещь, когда полки герцога возвращались с трофеями...
— Сорок крон, ростовщик, — негромко произнес я, шагнув вперед из тени дверного проема.
Борх вздрогнул. Взглянул на мои руки с заживающими ссадинами от орденского чугуна, на широкие кости запястий, где кожа была светлее от многолетнего ношения металла, и сглотнул. Он понял, кто стоит перед ним. В Нижнем городе умели молчать о чужих именах, если за этими именами стояла кровь.
— Сорок две дам, — прохрипел старик, торопливо выдвигая тяжелый кованый ящик под прилавком. — Но с условием: выкуп не позже конца месяца. Если не заберете до тридцатого дня — я переплавлю бляху на слитки. Держать такую метку в лавке — верная петля.
Он отсчитал столбик тяжелых серебряных монет, завернул их в кусок холстины и придвинул Маре:
— И вот еще что, деканша...
Амелия подняла на него холодный взгляд:
— Что?
Борх огляделся по сторонам, словно сырые стены подвала могли подслушивать, и понизил голос до сиплого шепота:
— Раз уж вы лекарства ищете... Не суйтесь на городские склады за рекой. Там с утра облавы. Но вчера ночью у третьего тупика, за старыми угольными пакгаузами Ордена, разгружали крытые фургоны. Четыре повозки под охраной внутренней стражи. Без опознавательных знаков. Сгружали большие стеклянные кубы в войлочных чехлах и ящики с казенной лекарской печатью.
Мое сердце глухо толкнулось в ребра.
— Склад у старого моста? — быстро спросил я. — Тот, что заброшен после наводнения?
— Он самый, — кивнул ростовщик, торопливо пряча наруч в железный несгораемый ларь. — Только никакой он не заброшенный. Там трубы вытяжные дымят по ночам, а на воротах повесили замок с тремя магическими засовами. Стражники никого ближе ста саженей не подпускают. Говорят — карантинный изолятор. Но я-то знаю этот запах... Когда фургоны шли мимо моей пристани, от них не карболом несло. От них пахло горелым кварцем и кровью.
Мы вышли на улицу под секущий ледяной дождь.
Слова ростовщика встали на место последним недостающим звеном. Третий тупик. Место, где три дня назад я нашел мертвого Томаса Рида и откуда вывезли швею Марту Клейн. Валериан не просто свозил туда краденые жизни — он перенес туда центральный распределительный пункт для своего ритуала.
Обратно в Дом алого вереска мы вернулись нагруженными, как ломовые кони.
Серебро Борха разошлось за час на тайном рынке у доков. Мара выторговала у матросов восточного баркаса два плотных тюка беленого льна, три галлона чистого аптечного спирта в оплетенных бутылях, большой жестяной короб с очищенной серой и целый мешок сушеного багульника, корней алтея и коры белой ивы.
Я нес на плечах самую тяжелую ношу — две сосновые корзины со стеклянными банками и бутыль со спиртом.
Руки гудели от непривычной тяжести, но хуже всего было другое.
Мое правое запястье казалось пустым, голым и уязвимым. Двадцать два года тяжелое железо наруча обнимало кость, защищая связки и сухожилия, служа постоянным якорем для стихийного дара. Теперь на руке осталась лишь бледная, лишенная загара полоса кожи с тонкими белыми рубцами от старых тренировочных порезов. Без металла я чувствовал себя воином, у которого перед строем отобрали щит и сломали копье.
Я сгрузил корзины в кладовой, задвинул мешки под верстак и поднялся на кухню за ведром колодезной воды, чтобы отмыть руки от рыбной чешуи и портовой грязи.
Дверь в кухню была приоткрыта.
В очаге весело гудел огонь, озаряя медные начищенные кастрюли на полках. На столе стоял глиняный кувшин с горячим взваром из чабреца. За столом сидели двое: Амелия, осторожно разминавшая обожженными пальцами затекшие запястья, и Мара, деловито нарезавшая толстыми ломтями ржаной каравай.
Я остановился в темном коридоре у косяка, не заходя внутрь.
— Завтра начнем варить вытяжку из ивы, — негромко говорила Амелия, глядя на пляшущие языки пламени в печи. — Спирт чистый, девяносто градусов. Если смешать его с порошком серы и квасцами, мы сможем стабилизировать ожоги у детей без применения направленной магии. До вечера продержимся.
Мара опустила нож на доску. Посмотрела на нее поверх кружки с чаем:
— Ты ведь так ничего и не поняла, девочка.
— О чем ты, Мара?
— О наруче, — старая акушерка тяжело вздохнула, вытирая ладони о передник. — Ты думаешь, он просто железку в ломбард сдал? Как пьяный матрос закладывает медные часы ради кварты сивухи?
Амелия подняла голову, нахмурившись:
— Он отдал ценную вещь. Я верну ему стоимость, как только Кассиан добьется разморозки моих личных средств через суд...
— Дура ты, хоть и магистр, — оборвала ее Мара без злобы, но с той безжалостной прямотой, которая режет глубже любого скальпеля. — В долине Вереска ребенок не имеет имени, пока земля не примет его кровь. Когда мальчишке исполняется семь лет, старейшины выводят его к Черному корню. Если корень отзывается — кузнец кует ему этот обруч из болотной руды. Прямо на руке заклепывает.
Амелия замерла. Ее пальцы, лежавшие на столе, перестали двигаться.
— Этот наруч — не украшение, Амелия, — продолжала Мара, и ее голос звучал глухо в тишине теплой кухни. — Это его имя перед предками. Его право голоса у родового огня. Человек, потерявший наруч, считается у них тенью. Изгоем. Бродягой без рода и племени, за которого никто не встанет на кровную месть. Он отдал Борху не пятьдесят крон бронзы. Он содрал с себя собственное имя и швырнул его в ломбардную грязь, чтобы твоя клиника смогла купить два тюка вонючих бинтов и бутыль спирта.
В комнате стало тихо. Слышно было лишь, как потрескивают сухие березовые поленья в печной топке.
Амелия медленно опустила глаза на свои ладони.
Я видел, как дрогнула тонкая жилка на ее шее. Как побелели ее губы. Дворянская кровь фон Штралей веками привыкла платить за чужие жизни золотом из казенных сундуков. Но сейчас перед ней лежала цена, которую нельзя было измерить золотыми слитками или параграфами уставов.
Она медленно повернула голову к дверному проему.
Сквозь полумрак коридора наши взгляды встретились.
Я стоял в тени, опершись плечом о бревенчатый брус стены, держа пустое ведро в опущенной руке. На моем обнаженном правом запястье белела пустая полоса кожи.
Она не стала говорить «спасибо». Не стала опускать глаза или прижимать ладонь к груди в фальшивом раскаянии.
Она просто смотрела на меня — долго, прямо, с той предельной, звенящей взрослой ясностью, в которой рождается настоящее равенство двух людей, стоящих на краю одной пропасти. В ее серых глазах больше не было декана академии и благодетельницы из Верхнего города. В них осталась женщина, принявшая чужую жертву и взявшая на себя обязательство вернуть этот долг до последней капли крови.
— Завтра ночью, — тихо произнесла она, не отводя взгляда.
— Что завтра ночью? — спросил я из темноты.
— Мы идем на склад у старого моста, — ответила Амелия без колебаний. — Марта Клейн ждет нас там уже шесть дней. И мы вытащим ее оттуда, даже если для этого придется сжечь всю цитадель твоего мужа дотла.
Глава 9
Кованый обод заднего колеса с визгом стесал угол гранитного тумба, и карету швырнуло вправо так, что меня прижало плечом к сырой обивке борта.
Под потолком сорвался с крючка жестяной фонарь. Стекло уцелело, но масляный чад ударил в ноздри, смешиваясь с запахом конского пота, мокрой шерсти и сладковатой, омерзительной гнилью застоявшейся сукровицы. На полу повозки, среди втоптанной соломы и обрывков холста, билась в агональных судорогах женщина.
Швея Марта Клейн. Пациентка номер семнадцать.
Мы выдернули ее из бокового шлюза склада у старого моста четыре минуты назад. Все прошло грязно: перегрузочная команда Ордена оказалась втрое больше, чем доносил ростовщик. В тупике загремела пальба, пороховой дым затянул мокрые кирпичные стены, и если бы Лирас не вывернул чугунные петли ворот вместе с кладкой, нас раскатали бы прямо на разгрузочном пандусе.
Теперь повозка неслась по узким извилистым проулкам Нижнего сектора. Снаружи, сквозь дробный перестук копыт по разбитой брусчатке и вой ветра, доносились короткие, захлебывающиеся трели дежурных свистков внутренней стражи.
— Держи ей голову, Эльза! — крикнула я, перехватив зубами тесьму на левом запястье, чтобы затянуть сползающий рукав. — Не давай затылку биться о железо!