Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 19)
Петли тяжелых ворот глухо скрипнули, отсекая шум ночной улицы. Запахло прелой крапивой, сухим илом, овечьим жиром и березовой золой. Сквозь щели в брезентовом пологе пробился желтый свет стабильного фонаря.
Дверца распахнулась.
В проеме стоял Лирас.
Его темно-серый сюртук был разодран на правом плече, на смуглой скуле чернела свежая полоса копоти, а на руках не было перчаток. Широкие ладони с побелевшими следами от снятого наруча сжимали деревянную рукоять тяжелого лома. Он тяжело переводил дыхание, пар от его груди валил клубами, но взгляд оставался тем же — цепким, режущим, мгновенно оценивающим обстановку.
Его глаза скользнули по лежащей на соломе Марте, отметили ровный подъем ее грудной клетки и переместились на меня.
Взгляд Лираса замер на моей новой серебряной шевелюре.
Лирас замер, будто удар пришелся по нему самому. В полумраке сарая он не стал произносить сочувственных речей: горец понимал цену магии лучше любого профессора. Он лишь молча опустил лом на землю, шагнул внутрь повозки, легко, одним движением подхватил меня под спину и колени и вынес на сухое сукно расстеленного на ящиках тюфяка.
Его руки были горячими, жесткими, пахнущими разбитым гранитом и мокрой глиной. На секунду тепло его тела пробилось сквозь парализующий холод в моих костях, но знаки договора спали: между нами не было магического перетока. Только человеческая опора.
Он опустил меня на тюфяк, набросил поверх грубое суконное одеяло и повернулся к повозке, чтобы помочь Эльзе вынести раненую.
В сарае было тихо. Слышно было лишь, как с деревянной кровли мерно капает дождевая вода.
Мара уже хлопотала у импровизированного очага в углу, раздувая угли в глиняной жаровне и ставя жестяной кофейник с крепким отваром полыни и меда. Кассиан Дорн остался снаружи — прикрывать подходы вместе со своими караульными.
Марту Клейн уложили на соседний верстак, подложив под голову мешок с сухой соломой.
Женщина шевельнулась.
Ее пальцы — грубые, исколотые портновскими иглами, с сизыми рубцами от старых кислотных ожогов — судорожно сжались на дерюге. Она тяжело, со свистом втянула воздух сквозь пересохшие губы и медленно открыла глаза.
Взгляд швеи был мутным, расфокусированным. Она не понимала, где находится: видела темные балки потолка, чувствовала запах золы и пугалась каждого шороха.
— Тише, Марта, — Эльза подошла к ней с мокрой салфеткой, осторожно промокая запекшуюся корку на ее губах. — Вы в безопасности. Вы в Нижнем городе. Вас вытащили со склада.
Швея дернулась, испуганно вжимаясь в мешок. Ее затуманенный взор метался по сараю: скользнул по широким плечам Лираса, замершего у дверей с карабином в руках, по суровому лицу Мары у жаровни и наконец остановился на мне.
Я сидела на тюфяке в трех шагах от нее, кутаясь в одеяло и прижимая онемевшие, трясущиеся ладони к груди.
Марта вгляделась в мое лицо.
Ее зрачки медленно расширились, заполняя радужку. Она смотрела на мои запавшие щеки, на темные круги под глазами, на массивный серебряный перстень с гранатом на правой руке и на широкую, слепяще-белую полосу волос, падавшую от виска на плечо.
Ее дыхание внезапно замерло.
Вся паника, весь животный ужас перед пыточными станками Ордена вдруг исчезли из ее взгляда, сменившись странным, почти благоговейным оцепенением. Так смотрят верующие на полуразрушенную статую в заброшенном храме, узнавая древний образ сквозь трещины и нагар.
Она попыталась приподняться на локте. Ослабевшая рука подогнулась, но Марта упрямо тянула вперед исхудавшую кисть, указывая пальцем прямо на мой перстень.
— Вы... — ее голос был сорванным, надтреснутым, похожим на шорох сухого тростника на ветру. — Это вы...
— Марта, лежите смирно, — тихо сказала я, с трудом ворочая пересохшим языком. — Вам нельзя двигаться. Сосуды еще не окрепли.
Она не слушала.
Слезы брызнули из ее воспаленных глаз, промывая дорожки на грязных щеках. Она смотрела на меня, не мигая, и в ее надломленном шепоте звенела страшная, неподдельная уверенность человека, дошедшего до края бездны:
— Печать замкнулась... Я видела чертежи на столе у канцлера... Нас держали ради вас...
Она судорожно перевела дух, цепляясь пальцами за край верстака, и выдохнула в тишину сарая слова, от которых кровь в моих жилах застыла окончательно:
— Они не смогут запустить ритуал без вашей плоти... Вы не просто целительница, госпожа... Вы — ключ Двенадцати. И когда они сломают вас, город рухнет в бездну.
Глава 10
Алый туман сполз к реке еще до рассвета, превратив причалы и угольные пакгаузы в мутное багровое месиво.
Он был густым, липким, пахнущим ржавым железом и горелой известью. Барьер над Илириумом провисал всё ниже: редкие газовые рожки на углу Набережной горели не желтым, а мутным кровавым светом, расплываясь в воздухе грязными круглыми язвами. Дышать приходилось через шерстяной шарф. Мелкие ядовитые крупицы оседали на ресницах, скрипели на зубах и жгли обожженную кожу на моих запястьях, оставшуюся без защиты родового наруча.
Я стоял в сырой тени подпорной стенки старого моста, прижимаясь плечом к замшелому граниту.
Камень был влажным, холодным, но сквозь подошвы сапог я чувствовал, как земля под набережной мелко, непрерывно дрожит. Это не был шум реки. Глубоко внизу, под пластами речного ила и дренажными трубами, ревел искусственный ток: кто-то стягивал остатки городского контура в одну точку, выкачивая последние соки из окраинных улиц.
Позади меня, в пяти шагах, в тумане стояли трое.
Мара держала наготове моток просмоленной бечевки и тяжелый плотницкий топор с широким лезвием. Рядом переминалась с ноги на ногу Эльза: девушка натянула поверх пальто холщовый фартук, прижимая к груди жестяной чемоданчик с бинтами, ножницами и бутылями со спиртом. Ее круглые очки запотели от сырости, но пальцы не дрожали.
Амелия сидела на опрокинутом деревянном бочонке из-под сельди, уперев локти в колени.
Она куталась в тяжелый овчинный тулуп Мары, надвинув капюшон до самых бровей, но я видел ее лицо. Серая, землистая бледность. Губы запеклись, под глазами залегли иссиня-черные провалы, а широкая полоса серебряных волос, захватившая весь левый висок после ночного исцеления швеи, выбивалась из-под шерсти жесткими ледяными иглами. Ее пальцы в толстых вязаных митенках были неподвижны. Чувствительность к ней так и не вернулась: нервные окончания онемели, превратив руки искусного диагноста в деревянные колодки.
Она не могла колдовать. Одно малое заклинание сейчас вызвало бы паралич ее собственного сердца. Но когда час назад Кассиан Дорн прислал со связным записку о том, что караван с оставшимися пленниками готовят к погрузке на баржи, она первой поднялась со скамьи.
— Два поста, — негромко произнес я, повернув голову к женщинам. Голос глухо застревал в шерсти шарфа. — Один у разгрузочных ворот со стороны реки. Двое караульных в серых колетах с огнестрельными трубками. Второй пост — на пандусе третьего тупика. Там стоит фургон с решетками, лошадей уже запрягли.
— Сколько внутри? — хрипло спросила Амелия. Ее голос звучал тихо, с трудом пробиваясь сквозь пересохшую гортань.
— Трое живых. Может, четверо. Их каналы еле тлеют, точно головешки под дождем. Но в центре склада стоит накопитель. Большой. Стеклянный блок размером с пивную бочку. Он вибрирует с частотой около двухсот ударов. Они замкнули контур на шлюз: если просто сорвать замки на дверях, остаточный разряд пережжет пленным аорты за полсекунды.
— Резонансный взрыватель, — выдохнула Амелия, поднимая на меня воспаленные глаза. — Валериан не оставляет улик. Если кто-то попытается вскрыть распределительный узел без ключа магистра, сердечник пойдет вразнос. Люди сгорят, а склад превратится в кучу битого кирпича.
— Ты сможешь снять замок?
Она медленно подняла правую руку. Пальцы согнулись с видимым усилием, сухо щелкнув в суставах. Перстень с алым гранатом был темным, мертвым, как остывший шлак.
— Я не чувствую проводимости, Лирас. Мои каналы пустые. Я не смогу направить плетение даже на дюйм.
— Значит, плетение поведу я, — отрезал я.
— Ты не умеешь расплетать стабилизирующие сетки Ордена, — в ее взгляде мелькнула злая, бессильная тревога. — Ты разобьешь стекло, и волна ударит по тебе. У тебя нет наруча. Без якоря твое тело примет весь обратный ток.
— Земля примет, — я перехватил поудобнее тяжелый железный лом, который тащил с самой красильни. — Твое дело — войти следом за мной и сказать Маре с девчонкой, какие трубки резать первыми. А с накопителем я разберусь сам.
Я не стал дожидаться ее ответа.
Пригнувшись к земле, я скользнул вдоль влажной кирпичной кладки тупика.
Алый туман глушил звуки, скрадывая шаги. Двое караульных у ворот стояли, подняв воротники шинелей и пряча носы от едкой взвеси. Их трубки висели на плечах стволами вниз — на таком сыром ветру порох на полках отсыревал за десять минут.
Я не стал тратить время на переговоры.
Вынырнув из мутной пелены в трех шагах от правого солдата, я вбил тупой конец лома ему под дых. Мужчина согнулся пополам с сухим, свистящим хрипом, роняя оружие в грязь. Второй успел вскинуть ствол, но я уже развернулся всем корпусом: железный рычаг со звоном перебил спусковую скобу, вывернув карабинеру пальцы, а короткий удар кулаком в висок свалил его на мокрые плиты пандуса.