Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 18)

Эльза сидела на коленях в соломе. Ее лицо под брызгами уличной грязи казалось выбеленным известью, круглые очки сползли набок и держались только за счет прижатого к щеке воротника. Девушка всхлипнула, но подчинилась: вцепилась обеими руками в плечи женщины, навалившись всем весом и прижимая дергающееся тело к полу.

Я опустилась на колени рядом с раненой.

Швея умирала.

Ее дыхание было прерывистым, судорожным, с долгими, страшными паузами — классический дыхательный ритм Чейна-Стокса, предвестник скорой остановки продолговатого мозга. Пульс на сонной артерии почти не определялся: тонкая, как конский волос, нить с частотой под сто пятьдесят ударов в минуту. Кожа на ощупь напоминала мокрый пергамент, остывший в погребе, а из ноздрей и уголков посиневших губ пузырилась розовая сукровица.

Но хуже всего были вены.

Рукава ее серого платья были изодраны до плеч. На обоих локтевых сгибах, в подмышечных впадинах и вдоль ключиц чернели ровные треугольные проколы от трехгранных игл. Вокруг каждого прокола ткани омертвели, превратившись в твердые белесые валики, от которых во все стороны, точно паутина под тонким льдом, расходились вздувшиеся черные сосуды.

Красное стекло выпило из нее почти всю кровь. Но контур аппарата сняли слишком грубо: резонансный хвост остался внутри ее тела. Осколки чужой принудительной воли метались по сосудистому руслу, разрывая тонкие капилляры внутренних органов и превращая остатки жизненной силы в ядовитый шлак.

— Амелия, она остывает... — голос Эльзы дрожал мелкой дробью. — Кончики пальцев уже сизые. Мы не довезем ее до Ремесленной улицы. Она захлебнется собственной жидкостью через три версты.

— До Ремесленной мы и не едем, — отрезала я, срывая зубами пробку со стеклянного флакона с камфорным маслом. — Мара уводит хвост к скотобойням. Нас ждут на старой кожевенной красильне у затона.

Я плеснула спирт на ладони. Холод мгновенно стянул обожженную позавчера кожу, волдыри на левой кисти отозвались тупой, дергающей пульсацией, но времени щадить себя не было.

Если Марта Клейн замолчит навсегда — Валериан выиграл.

Труп женщины спишут на жертву бродячего дикаря из Вереска, склад у моста опечатают, а оставшихся шестерых перевезут в глубокие штольни цитадели и растворят в автоклавах до рассвета двадцать третьего дня. Она была единственным живым человеком, чьи глаза видели станок изнутри и чье имя стояло в моем заверенном реестре.

Я сняла перчатку с правой руки.

Массивный серебряный перстень с алым гранатом блеснул в колеблющемся свете масляного фитиля.

— Держи ее челюсть, — приказала я Эльзе. — И отвернись, если закружится голова.

Я знала цену, которую придется заплатить.

Закон кровного целительства не прощал жалости. Магия фон Штралей никогда не создавала ткань из пустоты: мы могли лишь сшить разорванное, вымыть чужеродный контур и заставить живое бороться за собственное дыхание. Но чтобы запустить сердце, в котором не осталось давления, требовалось отдать часть своего.

Одно крупное исцеление. Предел, за которым тело врача превращается в пустой сосуд. Двое суток после такого вмешательства я не смогу зажечь даже бытовую искру в ступке, а мои собственные сосуды будут звенеть от холода.

Но выбора мне не оставили.

Я прижала ладонь с перстнем к обнаженной грудине женщины, точно над мечевидным отростком. Вторую руку положила на ее правый локтевой сгиб, накрывая пальцами черную треугольную рану.

— Вход, — выдохнула я сквозь сжатые зубы.

И открыла шлюз.

Удар был мгновенным. Не огненным — ледяным.

Чужое умирание хлынуло в мои пальцы с тяжестью прорвавшейся плотины. Перед глазами все подернулось серой, мутной пеленой. В ушах тонко, невыносимо зазвенело, точно лопнула натянутая струна клавесина. Мой собственный пульс споткнулся, провалившись с привычных семидесяти ударов до редких, глухих толчков, отдававшихся болью под ложечкой.

Я погрузилась во внутренний рисунок Марты Клейн.

Там царил хаос. Каналы легких были затоплены застойной жидкостью, левый предсердный пучок бился в беспорядочной фибрилляции, а в центральной вене застрял тяжелый, ядовитый сгусток — след красного стекла, похожий на колючий терновый куст из черного минерала. Он цеплялся за стенки сосуда, выкачивая последние капли органического тепла.

Я собрала волю в кулак, нащупав ядро своего перстня.

Гранат отозвался глубоким, багровым жаром. Моя кровь — кровь правящего рода, привыкшая повелевать чужими контурами, — вошла в вены швеи, как раскаленный зонд входит в нарыв.

Я не стала выдергивать чужой контур силой: это разорвало бы истонченную аорту. Я начала растворять его.

Миллиметр за миллиметром.

Капля за каплей.

Стекло сопротивлялось. Оно жгло мне предплечье чудовищной, щелочной горечью. Я чувствовала, как по моей собственной руке, сквозь лучевую кость к плечу и шее, ползет мертвенный, застывающий холод. Кожа на моем левом виске занемела, волосяные фолликулы пронзило резкой, колющей болью — верный признак того, что резерв вычерпан до дна, и плоть начинает расплачиваться собственной структурой.

Карета снова подпрыгнула на ухабе.

Колеса со скрежетом юзом пошли по мокрой грязи. Снаружи раздался громовой треск ломающегося дерева, испуганное ржание лошадей и отборная, хриплая ругань.

— Стоять! Именем комендатуры Ордена!

Сквозь щели в деревянных ставнях полыхнуло синим светом сигнальных кристаллов.

Погоня настигла нас у въезда на эстакаду.

— Амелия! — вскрикнула Эльза, вжимая голову в плечи. — Они перекрыли подъем!

Я не могла ответить. Во рту пересохло, челюсти свело спазмом. Если я разомкну руки сейчас, Марта Клейн умрет через четыре секунды, а обратная волна разорвет мои собственные коронарные сосуды.

С крыши повозки донесся глухой, тяжелый топот подкованных сапог.

Лирас.

Он спрыгнул с козел на ходу. Сквозь шум дождя я услышала, как его босые ноги ударились о брусчатку за задней осью кареты. Секунду стояла тишина, перебиваемая лишь воем ветра, а затем земля под колесами повозки содрогнулась.

Это не было простым взрывом.

Земля долины отозвалась на зов своего проводника даже сквозь три слоя городского камня. Дорожное полотно за нашей спиной вздыбилось с тяжелым, стонущим звуком. Плиты мостовой лопнули, выворачивая комья мерзлой глины и обломки вековых дубовых бревен, образовывая завал высотой в человеческий рост прямо перед носами преследователей. Раздался треск ломающихся оглобель орденского фургона, крики всадников, завязших в обвале, и ругань патрульных.

А через десять секунд впереди, со стороны развилки, зазвенели медные колокольчики досмотровой службы городского магистрата.

Кассиан Дорн сдержал слово.

Две тяжелые крытые повозки с гербами муниципальной палаты вывернули из бокового переулка, намертво заперев въезд на мост для кавалерии стражи. Я услышала сухой, трескучий голос дознавателя, зачитывающий параграф об аварийном санитарном перекрытии набережной из-за прорыва канализации. Кассиан создавал нам коридор законными бумагами, пока Лирас выламывал камень мышцами.

Внутри кареты наступила решающая секунда.

Черный кристаллический сгусток в груди Марты Клейн наконец поддался. Мое плетение окружило его тонкой пленкой защитного контура, раздробило на мелкую песчаную взвесь и вымыло через почечные каналы.

Сердце женщины пропустило удар.

Второй.

Затем ее диафрагма судорожно дернулась, опускаясь вниз. Марта выгнулась на соломе, ее веки дрогнули, и из пересохшего горла вырвался хриплый, свистящий, но совершенно самостоятельный вдох.

Розовая пена у рта осела. Кожа на скулах начала медленно, едва заметно розоветь, возвращая признаки капиллярного кровотока. Пульс под моими пальцами налился мягкой, ровной тяжестью — восемьдесят ударов в минуту. Нитевидность ушла.

Она выжила.

Я попыталась убрать руки.

Пальцы не разжимались. Мышцы свело судорогой такой силы, что кости в запястьях затрещали. Накатила чудовищная, всепоглощающая слабость: мир перед глазами накренился, стены кареты закружились в хороводе мутных теней, а температура тела рухнула так стремительно, словно меня голышом швырнули в прорубь.

Я осела на бок, уткнувшись лбом в мокрое плечо Эльзы.

Меня колотило. Зубы выбивали бешеную, непрерывную дробь, дыхание перехватывало от холода, сковавшего грудную клетку. Обе кисти рук мелко, судорожно тряслись, кончики пальцев полностью потеряли чувствительность, сделавшись деревянными.

— Держу, держу тебя, — бормотала Эльза, подхватывая меня под мышки и пытаясь укутать в край тяжелого шерстяного плаща. — Все закончилось, Амелия. Дыши. Просто дыши.

Я подняла дрожащую руку к лицу, пытаясь смахнуть мокрые пряди, упавшие на глаза.

Волосы у левого виска были жесткими, сухими, как проволока.

Серебряная полоса, появившаяся после первого договора в зале магистрата, больше не была скромной прядью шириной в два пальца. Она разрослась. Белое, мертвое серебро захватило всю левую сторону головы, широким холодным крылом спускаясь от пробора к самому уху и теряясь в каштановой толще кос на затылке.

Плата была удержана без остатка.

Следующие двое суток я была не целительницей. Я была беспомощным инвалидом с онемевшими пальцами, не способным даже зажечь серную спичку.

Повозка сбавила ход, колеса зашуршали по сырому шлаку, и карета плавно вкатилась под своды заброшенного красильного сарая.