Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 7)
Лирас среагировал мгновенно.
Его рука — тяжелая, с загрубевшей кожей на ладони, пахнущая солью и сукровицей — мягко, но надежно перехватила меня за локоть, не давая осесть на пол. Никакой магии: знаки спали. Только сухое человеческое усилие. Он удержал меня ровно на две секунды, пока я не нащупала опору о деревянную стойку, и тут же убрал пальцы, соблюдая оговоренную границу.
— Лекарю нужен собственный настой, — негромко сказал он. В его голосе не было издевки.
— Я сама знаю, что мне нужно, — ответила я, выпрямляясь и отстраняясь. — Эльза, приготовь вторую палату. Смени соломенник, принеси чистый холст, карболовый раствор и ножницы. Надо срезать с него это тряпье и промыть раны на спине.
— Амелия... твои волосы... — прошептала Эльза, глядя на мою серебряную прядь расширенными от ужаса глазами. Ее пальцы нервно перебирали ткань полотенец.
— Издержки ремесла, — сухо оборвала я. — Мара, где копия реестра?
— В буфете, под стопкой скатертей, — хозяйка дома уже стягивала с плеч платок, направляясь к кухне. — Живее наверх, горемычные. Чайник на плите закипает. А ты, дикарь, разувайся на коврике. Если наследишь на половицах — заставлю драть песком до белизны.
Она скрылась за перегородкой, загремев чугунной заслонкой печи.
Я подошла к дубовому конторскому столу в углу приемной, на который Эльза уже выложила свернутую трубку судебного договора с магистратской печатью.
Развернула плотный пергамент.
Текст, написанный рукой Кассиана, был безупречен с точки зрения гражданского права. Но прямо под официальными строками протокола, там, где бумага впитала каплю моей крови, проступал едва заметный остаточный контур древней формулы.
Я наклонилась ближе, вглядываясь в руническую вязь, которую двадцать два года назад вбили в законы Ордена победители долины.
Слова читались с трудом, проступая сквозь пергамент призрачным багровым свечением.
«...и удержит ключ силу двенадцати ветвей, и пребудет печать запертой на крови правящего рода, доколе жив последний хранитель замка...»
Мое дыхание перехватило.
Текст договора не называл меня владельцем силы Лираса.
Он не отдавал мне его магию. Древний контур определил кровь фон Штралей совсем иначе.
Я была не хозяином Источника.
Я была управляющим замком, запершим украденную силу в чужих руках. И пока этот замок оставался цел, Лирас никогда не сможет вернуть свое наследие, не сломав человека, носившего этот ключ.
Глава 4
Штукатурка в углу под потолком отсырела и пахла плесенью.
Я стоял у узкого окна на втором этаже, опершись ладонями о крашеный деревянный подоконник. Рама была старой, из плотного смолистого ясеня, с тугими латунными шпингалетами. Сквозь мутное стекло открывался вид на задний двор: поленница под брезентом, узкая полоса мерзлой грязи, кусты колючего вереска, вцепившиеся в кирпичный цоколь, и глухая монастырская ограда высотой в три сажени.
За оградой начинался заброшенный монастырский яблочник. За яблочником — сеть сточных каналов кожевенных слобод, уходящая к речным отмелям.
Через реку патрули Ордена не ходили: там стояли красильни, стоял тяжелый смрад дубильных чанов, а береговая кромка тонула в едком химическом иле. Идеальный путь отхода. Если перемахнуть через каменный карниз сарая, уйти на крону старого вяза и спрыгнуть за монастырскую стену, до первого дренажного люка останется меньше двухсот шагов.
На все уйдет сорок секунд. Даже с моим ушибленным коленом и ноющим ребром.
Я опустил взгляд на свои запястья.
Тонкая сукровица под ссадинами от орденского чугуна уже подсохла. Мара выставила на дубовый комод глиняную плошку с густым темным дегтярным варевом и кусок грубого серого холста. Ее варево жгло кожу, пахло конской мочой и березовым дымом, но стягивало рваные края лучше дорогих лекарских мазей из аптек Верхнего города.
На левой руке темнел свежий рубец. Тонкий сизый ободок судебного знака спал, не подавая признаков жизни. Но под кожей все еще тлела глухая, едва заметная пульсация.
Магия Амелии.
Она осталась во мне после утреннего перетока в зале магистрата — чужая и одновременно до пугающего знакомая. Она сидела глубоко в сухожилиях, точно влажная земля, набившаяся в трещины сапога, и отзывалась тихим покалыванием каждый раз, когда женщина внизу переступала через порог кухни.
Контур был заперт, но замок помнил ключ.
Снизу, с первого этажа, доносился размеренный перестук: стук ножа о разделочную доску, мерный скрип половиц под тяжелой поступью Мары, сухое звяканье аптекарских склянок. Девчонка Эльза то и дело сновала по коридору, прижимая к груди рулоны сурового полотна. Каждый раз, проходя мимо лестницы, она вжимала голову в плечи и бросала наверх испуганные, настороженные взгляды.
Она боялась меня. Правильно делала. Люди с чистой кровью долин редко заходили в дома столичных жителей с мирными намерениями.
А Амелия сидела в углу приемного покоя за бумагами.
Я слышал, как чиркало стальное перо по плотным страницам реестра. Слышал ее дыхание — слишком частое, с короткой задержкой на выдохе. У нее падало сердечное давление. После того как я выкачал из нее половину резерва, нормальный маг слег бы в постель с лихорадкой на трое суток. Но эта женщина упорно перекладывала выписки, сверяла номера дел и делала вид, что серебряная полоса в волосах — всего лишь досадная дорожная пыль.
Гордость магистра. Самый дешевый и самый опасный сорт упрямства.
Я вернулся к окну.
Латунный шпингалет поддался без звука — я заранее капнул на петлю каплю лампового масла из ночника. Створка приоткрылась на ширину ладони, впустив в душную комнату ледяной воздух с запахом подмороженной тины и близкого снега.
Контрольная печать на входной дубовой двери внизу фиксировала магические всплески и взлом внешнего периметра дома. Но на оконных рамах второго этажа никаких чар не стояло. Кассиан Дорн был дотошным следователем, но пристав, вешавший бронзовую бляху, явно спешил в ближайший кабак.
Прыгать нужно было сейчас. До темноты оставалось полчаса. В сумерках алый туман опустится до крыш, Барьер снова замерцает перебоями, и городская стража замкнется в караулках, боясь высунуть нос на неосвещенные улицы.
Я уже взялся пальцами за деревянный переплет, примеряясь к выступу водосточной трубы, когда с улицы донесся крик.
Это не был окрик патрульного и не ругань пьяного матроса.
Кричали отчаянно, захлебываясь воздухом, колотя кулаками в тяжелые доски парадного входа.
— Лекаря! Откройте, ради создателя! Лекарь фон Штраль!
Глухие удары сотрясли дом. Бронзовая контрольная бляха на косяке отозвалась сухим, предупреждающим треском, по дереву пробежала синяя искра тревожного контура.
Я замер, отпустив створку.
Внизу загремела железная цепочка. Голос Мары, резкий и сердитый:
— Куда ломишься, оглашенный? Дверь с петель сорвешь! Прием окончен, лечебница опечатана...
— Пустите! Ради всего святого, пустите! Он не дышит!
Женский вопль сорвался на визг. Скрипнули тяжелые петли, повеяло уличным сквозняком, и в прихожую ввалились двое. Судя по тяжелому, сбивчивому топоту — мужчина и женщина. Мужчина волочил что-то тяжелое, спотыкаясь о порог.
— На кушетку клади, дурень, не на пол! — рявкнула Мара, и ее голос мгновенно потерял сварливость, став жестким, собранным, рабочим. — Эльза, запри засов! Воды из бака на печь, живо! Живые щипцы и уксус!
Я бесшумно шагнул в коридор.
Ступени скрипели на шестой и девятой плашке — я запомнил это еще днем, когда конвой вводил меня в дом. Опустившись на корточки у перил верхней площадки, я заглянул в приемный покой.
На длинном деревянном столе, с которого Амелия только что сдвинула стопку медицинских папок, лежало тело.
Мальчишка. Лет восьми или девяти, не больше. Худые ребра обтянуты серой холщовой рубахой без пуговиц, на ногах — стоптанные башмаки из грубой свиной кожи, подвязанные пеньковой веревкой. Лицо белое, с синюшным отливом вокруг носогубного треугольника, губы запеклись черной коркой. Его колотила мелкая, непрерывная дрожь, ноги подергивались в судороге, а из угла рта текла розовая пена.
Рядом металась женщина в засаленном переднике прачки, заламывая покрасневшие от щелока пальцы. Мужчина — широкоплечий рабочий с черными въевшимися полосами мазута под ногтями — прижимал к груди ободранный суконный картуз.
— Мы на мост носили... в шестую лечебницу Ордена, — скороговоркой, глотая слезы, лепетал рабочий. — Дежурный посмотрел в зрачки, сказал: поражение внутренних сосудов четвертой степени. Сказал, карантинная статья, таких не берут без золотого залога. Велел нести в мертвецкую при богадельне... Госпожа фон Штраль, Христом богом молю! Вы же в газетах писали, вы же вытягивали с того света!
Амелия уже стояла у стола.
Она сбросила шерстяную шаль, оставшись в одном темном платье. Ее пальцы — те самые, что утром держали судебный резец над чашей, — быстро и точно взрезали холщовую ткань на груди ребенка.
— Эльза, держи ему челюсть, чтобы язык не проглотил, — скомандовала она. Голос звучал ровно, но я видел, как мелко вздрагивает серебряная прядь у ее виска. — Мара, ложку на язык, голову набок. Сколько он в таком состоянии?
— С полудня, — всхлипнула прачка. — Он у заставы играл, у товарных платформ. Прибежал, упал на порог... ручки ледяные, а сам горит...
Амелия положила раскрытую правую ладонь на грудину мальчика. Перстень с алым гранатом тускло блеснул в свете керосиновой лампы.