Алекс Серебров – Дом алого вереска (страница 6)

Взяв резец, я провела лезвием по подушечке большого пальца правой руки, затем по внутренней стороне левого запястья, очерчивая контур судебной печати: ровный полукруг с точкой в центре — знак защиты и надзора.

— Я, Амелия фон Штраль, принимаю ответственность за жизнь, действия и магический контур Лираса из дома Вереска на тридцать дней перед законом Илириума. Добровольно. Без права принуждения.

Кровь выступила мгновенно — густая, темно-алая, пахнущая железом.

Я передала резец Лирасу.

Он не стал размениваться на осторожные надрезы. Взял рукоять своими изувеченными, содранными до мяса пальцами и одним быстрым, скупым движением вспорол кожу на левом запястье — глубоко, до самой фасции.

Его кровь была темнее моей. Почти черная, густая, как древесная смола, она не текла каплями, а медленно ползла по жилам, точно живая ртуть.

— Я, Лирас, младший проводник долины Вереска, принимаю надзор Амелии фон Штраль на тридцать дней, — произнес он, глядя мне в зрачки с той же нечеловеческой, пугающей трезвостью. — До исхода дела. Своей волей.

Он протянул руку вперед.

Кассиан занес латунный судебный пресс над бумагами:

— Соедините руки над чашей. До появления резонанса.

Я опустила свое предплечье на его руку.

Кожа к коже. Рана к ране.

Удар был такой силы, что воздух мгновенно вышибло из моих легких с сухим, свистящим хрипом.

Это не было простым юридическим связыванием, которое описывали в городских регламентах. В то мгновение, когда наша кровь смешалась над серебром чаши, древняя, спавшая двадцать два года механика ожила с чудовищным, слепым ревом.

Контур фон Штралей, выбитый на моем перстне, не просто принял договор — он открыл шлюз.

Но сила потекла не так, как течет магия в орденских плетениях. Она рванула в обратную сторону. Не от земли к человеку, а из моего тела — прямо в раскрытые, изголодавшиеся каналы проводника.

Мое сердце споткнулось.

Пульс провалился, упав до тридцати ударов в минуту. Перед глазами все поплыло в серой, морозной мути. Я почувствовала, как по левой руке, вверх к плечу, ключице и шее поднимается страшный, леденящий холод — такой холод бывает только в замерзших зимних моргах, когда плоть превращается в хрупкое стекло. Сила моего рода, та самая способность видеть чужую боль и удерживать чужую жизнь, вымывалась наружу, уходя в Лираса тяжелым, неудержимым потоком.

— Амелия! — донесся откуда-то издалека встревоженный крик Кассиана, но звук казался приглушенным слоем ваты.

Лирас дернулся.

Его зрачки расширились, залив радужку сплошной смоляной чернотой. Мужчина задыхался. Приток украденной у его земли магии ударил по его истощенному телу, как кузнечный молот. Мышцы его шеи натянулись канатами, из носа брызнула темная струйка крови, по лицу поползли бурые сосудистые пятна.

Зов Источника.

Сила, дремавшая в нем, проснулась слишком быстро, срывая человеческий контроль. Его пальцы судорожно сжались на моем предплечье, сминая кость с железной силой хищника, почуявшего добычу. Он смотрел сквозь меня — туда, где за стенами подвала, глубоко под фундаментами города, пульсировало украденное сердце его родины.

Еще пять секунд — и мое сердце просто остановилось бы от обескровливания контура.

— Земля... — выдохнула я разбитыми, немеющими губами. Мой медицинский рассудок цеплялся за жизнь последней оставшейся мыслью. — Лирас... сбрось... в землю!

Я не стала вырывать руку. Превозмогая парализующий холод, я вывернула правую кисть и с силой ударила открытой ладонью с перстнем о гранитный пол ритуального зала.

Камень перстня вспыхнул яростным, рубиновым светом.

Лирас захрипел, его тело содрогнулось от чудовищного спазма, и он рухнул на одно колено рядом со мной, впечатав свободный правый кулак прямо в шов между базальтовыми плитами.

Раздался сухой, трескучий щелчок — точно треснул вековой лед на реке.

Избыток силы, сорвавшийся с наших контуров, не растворился в воздухе. Он хлынул в фундамент здания, в глухую, забитую щебнем и известью городскую почву. Каменная плита под его кулаком покрылась сетью мелких извилистых трещин.

И прямо из этих трещин, раздвигая вековую известку и кроша гранит, на наших глазах полезли тонкие, узловатые деревянистые стебли.

Они росли с пугающей, жадной скоростью. За три секунды пол вокруг наших коленей затянуло густым, колючим ковром из мелких темно-зеленых листьев, и в сыром, затхлом воздухе подвала внезапно раскрылись сотни крошечных, колокольчатых цветов ядовито-багрового цвета.

Алый вереск.

Дикое растение долин пробило камень столичного магистрата, напитавшись избытком нашей общей крови.

Связь оборвалась.

Я отшатнулась назад, ударившись спиной о ножку дубового стола, и судорожно втянула воздух пересохшей гортанью. Легкие горели, пальцы левой руки дрожали мелкой, непрерывной судорогой, отказываясь сгибаться.

Перед глазами упала тяжелая прядь моих волос.

Она больше не была каштановой.

Ровная полоса волос шириной в два пальца, спускавшаяся от левого виска к самому плечу, выцвела до абсолютной, мертвенной белизны чистого серебра. Цена небалансированного перетока. Необратимая метка ушедшей силы, которую тело уже никогда не вернет.

Лирас тяжело дышал, уперев лоб в гранитные плиты. Его трясло крупной дрожью, из носа на проросшие цветы капала кровь, но тьма в его глазах начала медленно рассеиваться, уступая место человеческому сознанию. Он посмотрел на свои ладони, затем — на багровые побеги вереска, ломающие камень у его колен.

— Погасить знаки, — прохрипел он, с трудом ворочая пересохшим языком. — Амелия... гаси печать. Сейчас же.

Я закрыла глаза, мысленно нащупав тонкую пульсирующую нить в запястье, и произнесла формулу закрытия контура.

Знак на руке потемнел, превратившись в плоский, безболезненный сизый рубец. Резонанс угас. Защитный договор лег в спящий режим: обычный бытовой контакт между нами снова стал безопасен.

Кассиан стоял над нами, бледный как полотно. Его пальцы судорожно сжимали деревянную рукоять заряженной огнестрельной трубки на поясе, но стрелять не пришлось. Он медленно перевел взгляд с проросших цветов на мою побелевшую прядь волос:

— Что это было, черт вас дери?..

— Физиология, — выдавила я, с трудом поднимаясь на ноги и опираясь на край конторки. Голос звучал сипло, колени подгибались, но я заставила себя выпрямиться. — Разница потенциалов между замкнутыми системами. Договор зарегистрирован, следователь?

Кассиан сглотнул. Опустил трубку, подошел к столу и с глухим стуком припечатал латунный штамп к трем листам пергамента:

— Зарегистрирован. Обвиняемый передается под твою личную ответственность. Домашний надзор в Доме алого вереска. Конвой доставит его до дверей.

Он поднял глаза, и в них плеснула неподдельная горечь старого друга:

— Ты отдала кусок своей жизни за бродягу, Амелия.

— Я отдала его за возможность дойти до склада, — ответила я, застегивая манжету платья поверх свежего шрама.

К полудню мы добрались до Ремесленной улицы.

Нижний сектор встретил нас низким серым небом, запахом кислой капусты из трактиров и грохотом колес по разбитой брусчатке. Багровый туман здесь стелился уже на уровне вторых этажей, оседая на бельевых веревках и вывесках сапожных мастерских. Городской Барьер дышал на ладан: защитный купол над крышами то и дело вздрагивал, роняя короткие, беззвучные сизые искры.

Дом алого вереска стоял в самом тупике улицы, упираясь глухой кирпичной стеной в старую монастырскую ограду.

Трехэтажное здание из темно-красного неоштукатуренного кирпича, с высокой черепичной крышей и узкими окнами в свинцовых переплетах. На первом этаже располагались приемная и две процедурные палаты, на втором — жилые комнаты Мары и две крошечные спальни для помощниц, под самой крышей — чердак, забитый пучками сушеных трав. Во дворе, между поленницей и сараем, буйно разросся одичавший багряный вереск, давший дому его имя.

У крыльца стояла Мара, скрестив на груди руки в толстых шерстяных митенках. Рядом переминалась с ноги на ногу Эльза, прижимая к груди узел с чистыми полотенцами.

Когда из наемного закрытого фургона вышли двое судебных приставов, выводя Лираса с медными кандалами на руках, Мара даже бровью не повела. Ее цепкий взгляд окинул избитого мужчину, задержался на серебряной пряди у моего виска и переместился на старшего конвойного:

— В обуви дальше прихожей не пущу. Там только что полы помыли.

Пристав сплюнул в снег, достал из кожаного подсумка плоскую круглую плашку из белой бронзы — судебную контрольную печать магистрата:

— Наружная дверь блокируется на ночь. Выход обвиняемого без попечителя — нарушение статьи сорок два. Фиксация магических всплесков круглосуточная. Распишитесь в получении тела, хозяйка.

Мара небрежно черкнула кривую закорючку в бланке, не глядя на чиновника.

Пристав прижал бронзовую плашку к косяку дубовой входной двери. Металл тихо звякнул, выпуская тонкие синие иглы, которые впились в дерево, намертво связывая контур дома с архивом магистрата. Конвойные развернулись и пошли к повозке, не оглядываясь.

Мы вошли внутрь.

В прихожей пахло горячим хлебом, ромашковым взваром и сосновой смолой от топящейся печи. Тепло дома обняло меня, вытесняя застрявший в костях холод подземелий, но слабость накатила с новой, удвоенной силой. Ноги подкосились, и я неловко качнулась в сторону вешалки для пальто.