Алекс Рубин – Куколки (страница 7)

Хлоя молча взяла протянутое зеркальце. Тяжелое, старинное, с резной ручкой — оправа не из пластика, а из дерева. Странная вещь для больницы: зеркало больше походило на семейную реликвию, которое передавалось по наследству. Такому реквизиту самое место в антикварной лавке, а не в больнице.

Девушка поднесла зеркало к лицу. Оттуда на неё смотрела незнакомка, та самая, которую она рассматривала у раковины, в своей палате: бледная, со спутанными светлыми волосами до плеч. И что ей говорить? Что знает? Как описать себя? Свою внешность, как она выглядит? Но это же бред! Что он хочет услышать? Что вообще можно сказать о человеке, которого видишь первый раз в жизни, даже если этот человек — ты сама?

— Я… — начала она и запнулась.

— Не торопись, — голос доктора прозвучал мягко. — Просто рассказывай. Сколько тебе лет? Какие у тебя волосы, глаза, кожа?

Что за идиотские вопросы? Она сидит в трёх метрах от него. Зачем ей описывать себя, если он прекрасно видит, какие у нее волосы и какого цвета кожа? И она без понятия, сколько ей лет. Может быть двадцать, может восемнадцать. Если она — пациентка, то у него должны быть записи, медицинская книжка, где указан её возраст, её имя и описание болезни. Хлоя открыла рот, чтобы сказать это вслух, но вдруг поймала себя на другой мысли: а вдруг он правда не видит? И он носит темные очки, потому что слепой! Тогда как он пишет? Как делает заметки у себя?

Мысли путались, но доктор ждал ответа, и Хлоя заставила себя снова посмотреть в зеркало.

— Я не знаю, сколько мне лет, — сказала она тихо. — Восемнадцать? Может, двадцать. Или двадцать пять. Кожа гладкая, морщин нет…

— Хорошо, — кивнул доктор. Голос у него был спокойный, даже одобрительный, будто она отвечала правильно. — Дальше. Волосы.

— Волосы, — произнесла она. — Светлые. Почти серебряные, я не знаю. Длиной до плеч, чуть ниже.

Девушка дотронулась до лица, провела пальцем по щеке.

— Лицо бледное. Под глазами синяки. Я не знаю, может быть это тени. Скулы высокие. Я не разбираюсь. Лицо заостренное.

Доктор молчал. Хлоя слышала только скрип — но не ручки по бумаге, а что-то другое. Более резкое, более сухое. Она покосилась в его сторону и чуть не выронила зеркало.

Он рисовал. Хлоя моргнула. Картинка не изменилась.

Карандашом. Обычным простым карандашом. Доктор сидел, склонив голову чуть набок, и быстрыми, уверенными штрихами водил по листу в папке. Темные очки по-прежнему скрывали глаза, но рука двигалась абсолютно точно, ни разу не сбиваясь, не выходя за края листа. Он делал не записи, он именно рисовал. Значит, он не слепой. Чтобы рисовать, нужно видеть, но если видит, зачем просить описывать себя? Зачем этот дурацкий спектакль с зеркалом, с перечислением волос, глаз, губ? Можно же просто поднять голову и посмотреть.

А что, если ему нельзя на них смотреть? Именно поэтому их и держат тут! Бред какой-то! Не существует таких болезней, это уже из сферы фантастики. Тогда, почему он в темных очках?

Может, у него проблемы со зрением, а не полная слепота? Как у слабозрячих! Он видит силуэты, различает свет и темноту, может ориентироваться в пространстве и ходить без трости для слепых, но видит все в размытых очертаниях? Но тогда как рисует? Может, это тест? Проверка на честность? Или на способность описывать себя? Хлоя не могла отделаться от ощущения, что попала в какой-то безумный театр, где у всех свой сценарий, и только ей одной не выдали текста.

Карандаш двигался ровно, ни разу не сбиваясь, его пальцы не останавливались. Мужчина водил по бумаге спокойно, уверенно, будто он сидел не в психушке перед пациенткой, а где-нибудь в парке за мольбертом. Так рисуют люди, которые видят. Которые смотрят на натуру и переносят ее на бумагу.

Вайолет поднялась со стула. Встала так, будто ей надоело сидеть. Потянулась, подошла к стене, зачем-то провела пальцем по трещине в штукатурке. Потом зевнула, прикрыв рот ладонью, будто происходящее ее утомляло и ей стало скучно.

Роуз тоже устала сидеть без делала. Крутилась на стуле, закидывала ногу на ногу, потом меняла позу, потом снова. Пальцы барабанили по спинке стула. Потом, будто устав сидеть без дела, она встала и принялась ходить по комнате.

Джинни будто погрузилась в транс, стала раскачиваться вперед-назад, и это уже начинало действовать на нервы.

Только Лили сидела спокойно. Эта, погрузившись в себя, о чем-то думала.

Что происходит?

Хлоя перевела взгляд на доктора. Он по-прежнему рисовал или что-то зачеркивал, или писал. На девушек, на их перемещения по комнате — ноль внимания. Ни один мускул на лице не дрогнул. Он что, не видит, что пациентки разгуливают по кабинету, как у себя дома?

Роуз заметила ее замешательство. Лениво откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу и сказала вслух, спокойно, будто речь шла о погоде:

— Да расслабься ты. Ему плевать.

Хлоя не поняла. То есть как — плевать? Он врач. Он должен следить за ними, контролировать, лечить. Вайолет, будто прочитав ее мысли, отделилась от стены. Подошла к доктору сзади. Встала прямо у него за спиной, наклонилась, заглядывая через плечо в папку. Он не обернулся. Даже головы не повернул.

Тогда она сделала то, от чего у Хлои перехватило дыхание. Резко, одним движением, задрала свой огромный свитер до самой шеи, открывая грудь. Встала перед доктором — вполоборота, чтобы Хлое было видно — и замерла так, с задранной тканью. Лифчика на ней не было! Только трусики.

Ноль реакции.

Доктор никак не отреагировал, даже не моргнул. Карандаш продолжал скрипеть по бумаге, вырисовывая какие-то линии. Это было настолько дико, настолько неправильно, что мозг отказывался обрабатывать картинку. Красивая девушка раздевается перед мужчиной, трясет сиськами, а он — ноль внимания. Никакой реакции. Как будто перед ним пустота, будто Вайолет — невидимка. Та постояла еще секунду, потом опустила свитер и пожала плечами. Поймала взгляд Хлои и развела руками: ну, что я говорила?

И тут Хлоя поняла, что на ней тоже нет нижнего белья. Рука скользнула под одежду.

— Что с тобой? Что ты делаешь?

Хлоя вздрогнула, выныривая из оцепенения. Он смотрел прямо на нее. Возможно, впервые, за все время, смотрел ей в глаза. Зеркальные очки отражали свет ламп, но Хлоя чувствовала его взгляд.

Её рука все еще была под футболкой, пальцы щупали сосок. Он видел, как она начала трогать себя, но не видел Вайолет, когда та задирала свитер. Почему? Он вообще не обращал внимания на других пациенток, будто светить грудью было нормально, в рамках приличия.

— Я… — произнесла она. — Ничего. Я просто…

Она убрала руку. Села прямо, чувствуя, как горят щеки.

— Хорошо, — сказал он ровно, будто ничего не произошло. — Продолжим. Мы остановились на твоем характере.

На чем? Разве она что-то говорила про свой характер? Последнее, что она помнила, это то, что она пыталась описать свое лицо. Когда они успели перейти к следующим вопросам?

— В смысле, на характере? — переспросила она.

— Ты слышала вопрос. Какая ты? Что ты любишь? Что ненавидишь? Чего боишься? Как реагируешь на стресс? — Он говорил так, будто зачитывал список из методички. — Опиши себя.

Она смотрела на него и не знала, что ответить. Какая она? Откуда ей знать, какая она? Она не помнит ничего. Ни одного события, ни одной эмоции из прошлого. Только сегодняшнее утро. Только этот кабинет, этих девушек, этого доктора, с его дурацкими очками.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Я не помню.

— Ты можешь судить по тому, что чувствуешь сейчас. Прямо в эту минуту. Ты злишься? Боишься? Тебе любопытно? Что ты испытываешь, глядя на меня?

Хлоя задумалась. Что она испытывает? Страх — да, определенно. Растерянность — возможно. Злость — точно да, но злость на него, на себя, на весь этот безумный мир, в которым она очутилась непонятно как. Еще было любопытство: ей было интересно, что за человек сидит напротив и зачем он все это делает.

— Я боюсь, — сказала она. — И злюсь. И не понимаю, что здесь происходит. Это считается?

— Считается. Что еще?

— Я… — Она запнулась, пытаясь поймать ускользающие ощущения. — Мне кажется, я не люблю, когда надо мной издеваются. Когда меня заставляют делать то, чего я не хочу.

Доктор сделал у себя пометку. На этот раз он не рисовал, а писал. Это точно Хлоя поняла.

— А что любишь?

— Не знаю. Я ничего не помню. Может, я люблю музыку? Или книги? Или просто сидеть на солнце и ни о чем не думать? — Она усмехнулась. — Откуда мне знать? Я будто сегодня родилась.

— Люди рождаются не сегодня. Они рождаются, живут, накапливают опыт. Ты не исключение. Ты просто временно потеряла доступ к воспоминаниям. Но характер — он никуда не делся. Он проявляется в мелочах. В том, как ты смотришь, как говоришь, как реагируешь. Я уже вижу твой характер, Хлоя. А ты?

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает новое раздражение. Он видит? Он, в своих дурацких очках — видит ее характер?

— Какая я тогда, по-вашему? — спросила она.

— Упрямая, — ответил он сразу. — Любопытная. Ты не готова следовать правилам, как остальные. Ты задаешь вопросы. Ты не соглашаешься молча. Я тебя верно описал?

Хлоя ничего не ответила. Хотелось возразить, сказать, что он ничего о ней не знает, что он первый раз видит ее, что нельзя определить характер за пять минут разговора, но слова застряли в горле. Потому что где-то в глубине души она чувствовала: он прав. Доктор очень точно её описал, хотя она толком ничего не знала о своем характере. Она была упрямой и она не собиралась молчать. Это было похоже на правду.