Алекс Рубин – Куколки (страница 16)

— Что значит, не было? Я была здесь. В палате проснулась, потом вышла в коридор, встретила Роуз, потом мы пошли в столовую, потом в кабинет к доктору…

— Не вчера. — Джинни мотнула головой, не оборачиваясь. — Это было раньше. Вчера тебя не было. Были мы. Вайолет, Роуз, Лили и я. А тебя не было.

Роуз подняла голову.

— Джинни, не надо.

— Почему? Она же спрашивает. Пусть знает.

Знает, что? Диалог опять зашёл в тупик. Почему все тут говорят загадками? Или слова Джинни как-то связаны с тем, что она не помнит окончание вчерашнего дня? Между кабинетом доктора и пробуждением в палате зияла чёрная дыра, и сколько Хлоя ни всматривалась в неё — ничего не видела. Она не помнила, как вышла из кабинета врача, не помнила, как шла по коридору, как открывала дверь, как ложилась в кровать и закрывала глаза. Да и почему она должна была идти спать? Было же утро: они позавтракали, а потом пошли в кабинет доктора — даже когда все закончилось, время вряд ли было обеденное. Получается — она не помнила всю вторую часть дня. Будто кто-то выключил её, а потом включил заново, уже здесь. И теперь Джинни говорит, что вчера её не было. Что это значит? Не было в палате? Не было в гостиной? Не было вообще? А где она тогда была? В городе? В кабинете? В каком-то другом месте, о котором никто не говорит? Или Джинни просто путает дни, как Вайолет путает серии мультфильмов?

Хлоя потерла виски. Бред какой-то. Как можно быть и не быть одновременно? Где она была? В палате лежала без сознания? Или её вообще не существовало? Может, она появилась только сегодня утром, когда кто-то тряс её за плечо и заставил проснуться? Но она же помнила вчерашний день. Помнила Роуз, Вайолет, Лили, Джинни. Помнила, как придумала себе имя. Помнила, как впервые вышла в коридор. Всё это было. Было с ней. Или не с ней? Или ей просто загрузили эти воспоминания, как загрузили умение читать и знание того, что вода мокрая, а огонь жжётся? От этих мыслей голова шла кругом, и чем дальше, тем меньше хотелось знать правду.

А может, остальные правы. Может, лучше не копать. Может, ответы действительно хуже вопросов.

— Хорошо! — спустя какое-то время произнесла Хлоя, — что это было за испытание?

Вайолет перевернула страницу журнала с таким видом, будто вопрос адресован не ей.

— Испытание как испытание. Обычное. Ты же там была, чего спрашиваешь?

Опять вместо внятного ответа ей ответили, ничего не объяснив.

— Я была в каком-то городе. Ночь, фонари, телефонная будка. Звонила в службу спасения. Назвала адрес. Бликер-стрит. Что это значит? Что это за адрес? Он мне ничего не говорит!

— Ну, может, раньше ты там была. Просто не помнишь!

— В том-то и дело, что не помню. Я вообще не помню, как закончился вчера день. Помню только город, будку, голос в трубке. Потом мы очутились в кабинете доктора. Он сказал про какой-то прогресс. Что это значит? Какой прогресс? Что он от меня хочет?

Роуз целиком забралась на диван, обхватив колени руками.

— Не от тебя. От всех. Каждое испытание — это как… шаг. Мы не знаем для чего они. Просто участвуем в них и всё.

— Но зачем? Кому это нужно?

— Ему. Мозгоправу. А я…

— А ты, что?

— А я… — она запнулась и уставилась на свои ногти. — Неважно.

— Вы можете разговаривать нормально? — теряя терпение, спросила Хлоя.

— А что ты хочешь услышать? — Вайолет наконец оторвалась от журнала. — Что мы всё знаем и просто скрываем? Да мы сами не понимаем, что тут творится. Нас будто дёргают за ниточки, а мы только успевай ноги переставлять. Хочешь — спрашивай у Мозгоправа. Может, он тебе ответит. Нам он не отвечает.

— Потому что вы не спрашиваете.

— Потому что спрашивать бесполезно. Он только ничего не говорит. Или говорит загадками, как все здесь. А потом качает свой маятник — и ты уже не здесь. И не факт, что вернёшься такой же, какой ушла.

Роуз уткнулась лицом в колени и глухо добавила:

— А если и вернёшься, то не факт, что это будешь ты.

Снова эти недомолвки. Снова полуответы, от которых только больше вопросов. Хлоя сжала пальцами край диванной подушки и почувствовала, как внутри закипает злость. Не на девушек — на того, кто поставил их в это положение. На Мозгоправа, с его маятником и тёмными очками. На того, кто стер их прошлое и заставляет проходить через испытания, непонятно зачем. И на саму себя за то, что не может ничего изменить.

Резкий звук разорвал тишину. Вайолет первой поднялась с кресла и сладко потянулась, хрустнув суставами. Следом за ней, Роуз лениво слезла с дивана.

— Обед. Наконец-то. Есть хочу — умираю.

— Сегодня должен быть пудинг, — мечтательно сказала Джинни, глядя куда-то сквозь стену. — Ванильный. С корочкой сверху.

— С чего ты взяла? — Вайолет хмыкнула. — Пудинг был позавчера. Или неделю назад. Я уже не помню.

— Должен, — повторила Джинни и направилась к двери, следом за ней.

Хлоя поднялась следом. Лили уже стояла в коридоре — когда она успела вернуться, осталось незамеченным. Молча кивнула остальным и пошла первой.

Странная процессия двинулась по коридору: Вайолет впереди, за ней Роуз, потом Джинни, шаркающая босыми ногами, и Хлоя замыкающей. Шли молча, не переговариваясь, каждая глядя перед собой. Со стороны могло показаться, что это роботы, запрограммированные на один и тот же маршрут. Или дети, которых ведут в столовую — послушные, отрешённые, давно привыкшие к распорядку.

Только вот детьми они не были. Хлое вдруг бросилось в глаза то, на что раньше она не обращала внимания. Вайолет — высокая, с резкими чертами лица и усталыми глазами, в которых читался не юношеский максимализм, а взрослая, застарелая апатия. Ей было явно больше двадцати пяти. Роуз тоже не тянула на подростка — слишком тяжёлый взгляд. Лили выглядела иначе: прямая спина, скупые движения, никакой суеты, но в лице читалось то же самое — ей было далеко за двадцать, и юношеской угловатости в ней давно не осталось. Джинни — та вообще казалась вне возраста, будто застыла между детством и старостью, не добравшись до зрелости.

Взрослые женщины. Не девочки, не подростки. Женщины. И ведут себя как дети. Нет, не как дети — как сломанные игрушки, которые забыли, что когда-то были живыми.

Коридор вывел к столовой. Всё та же огромная дверь, тот же кафельный пол, те же высокие потолки с облупившейся лепниной. Люминесцентные лампы гудели ровно, без мерцания. Раздаточная линия вдоль левой стены — металлический прилавок с подогревом, лотки с едой, пар, оседающий на плафонах. Всё, как в прошлый раз.

И снова — никого. Пустые столы, пустые стулья, пустые подносы, сложенные стопкой у входа. Только они впятером — и больше ни души.

Вайолет взяла поднос и двинулась вдоль прилавка, за ней Роуз, потом Джинни. Лили молча последовала за ними. Хлоя задержалась у входа.

Если это больница, то где остальные пациенты? Даже в самой маленькой клинике есть другие больные, санитары, медсёстры, посетители. Здесь — никого. Только они и охранник, в будке за решёткой, в дальнем конце зала. И тот сидит неподвижно, как муляж, и не проявляет ни малейшего интереса к происходящему.

Зачем держать целую столовую ради пятерых? Зачем гнать еду, мыть посуду, включать свет, если кормить нужно всего несколько человек? Это не имело смысла. Как и всё в этом месте.

Взяв поднос, она встала в конец очереди. Положила в тарелку рис с какой-то подливой, котлету и взяла стакан черного чая. Села за столик рядом с Роуз, Джинни и Вайолет. Лили оккупировала в одиночку соседний столик.

Джинни, устроившись напротив, счастливо улыбалась, глядя в свою тарелку. Там, рядом с тарелкой риса, лежал квадратик ванильного пудинга, с поджаренной корочкой.

— Я же говорила, — прошептала она и принялась есть.

Хлоя ковырнула вилкой котлету. Выглядело съедобно, почти аппетитно, а вот рис оказался липким, слипался в комочки, подлива же растеклась бледной лужицей. Есть не хотелось, но она заставила себя откусить кусок — просто чтобы занять рот и не задавать вопросов, которые всё равно останутся без ответа.

Вайолет ела молча, уткнувшись в тарелку. Роуз ковыряла рис, отделяя зёрнышко от зёрнышка. Джинни счастливо жмурилась, облизывая ложку с пудингом. Лили за соседним столиком молчала, повернувшись к девушками спиной.

Палата. Коридор. Гостиная. Столовая. И кабинет доктора, куда их водила медсестра. Вот и всё. Весь их мир умещался в этих пяти локациях. Они не ходили никуда больше. Не видели никого, кроме друг друга, медсестры, охранника в будке и Мозгоправа. Даже в кабинет к врачу их вели, как слепых котят — не давая свернуть, не давая увидеть лишнего.

Их мир был ограничен. Намеренно. Кем-то, кто не хотел, чтобы они знали больше.

От этой мысли стало холодно. Хлоя отложила пластиковую вилку и уставилась в свою тарелку. Рис остыл, а ответов по-прежнему не было.

Глава 9. Эбигейл

Тарелка опустела. Хлоя отодвинула её в сторону и обхватила ладонями стакан с чаем. Пить совершенно не хотелось. Взгляд скользнул по раздаточной линии — металлический прилавок, лотки с подогревом, пар, поднимающийся над кастрюлями. За линией угадывалось ещё какое-то помещение, и оттуда тянуло теплом и запахом готовой еды. Кухня. Должна быть кухня. Кто-то же готовит этот рис, эти котлеты, этот пудинг.

— А кто тут готовит? — спросила она вслух.

Вайолет подняла голову от тарелки и посмотрела на неё с недоумением.