Алекс Рубин – Куколки (страница 15)

— А картошку сегодня давали или мне приснилось? — вдруг спросила Вайолет, не отрываясь от журнала.

— Давали, — отозвалась Роуз. — Позавчера.

— Позавчера? — Вайолет нахмурилась. — А мне казалось, сегодня.

— Тебе всегда кажется, что сегодня. Ты каждый день спрашиваешь про картошку.

— Потому что я её люблю, — зевая ответила Вайолет. — Или мне кажется, что люблю. Какая разница? Если кажется, что любишь, — значит, любишь. Вкус-то я помню. С корочкой такой, золотистой. И чтобы масла побольше.

— Масла здесь не дают. — Голос Лили донёсся от окна: она говорила, не оборачиваясь, прижавшись лбом к стеклу. — Здесь вообще ничего не дают. Только то, что положено по норме.

— Вот поэтому я и спрашиваю, — подхватила Вайолет. — Вдруг когда-нибудь дадут. А я пропущу.

Роуз хмыкнула, но ничего не ответила. Разговор прекратился, теперь в комнате снова зазвучала только музыка из телевизора.

У двери всё ещё стояла Хлоя, не решаясь сесть в свободное кресло. Она поймала себя на мысли, что в комнате чувствовала себя в безопасности. Но, с другой стороны, это настораживало. Тут слишком привычно, слишком обыденно.

— А Лили чего молчит? — Вайолет оторвалась от журнала и кивнула в сторону окна. — С утра слова не вытянешь.

— Пусть молчит, — отозвалась Роуз. — Меньше знаешь — крепче спишь.

— Я и так не сплю, — ответила Лили по-прежнему смотря в окно. — Спать здесь — последнее дело. Пока спишь, могут случиться такие вещи, что потом лучше бы и не просыпаться.

Вайолет хотела что-то ответить, но не стала.

И в этой вдруг наступившей паузе раздался смех. Джинни смеялась. Это было так неожиданно, так странно, после её обычной отрешённости, что все уставились на неё. Она сидела на полу, напротив телевизора, и, закинув голову назад, смеялась от души. На экране Том в очередной раз влетел головой в стену, оставив в штукатурке идеальный отпечаток морды. Джерри, высунувшись из норки, показал ему язык и юркнул обратно.

Глядя на экран, Хлоя почувствовала, что помнила эту серию. Она знала этот момент. Знала, что будет дальше: Том вытащит голову из стены, потрясёт ею, из ушей посыплются звёздочки, а потом он снова бросится в погоню. Знала так же твёрдо, как знала, что её зовут Хлоя.

Откуда?

Мультфильм был старым. Не просто старым — древним. Когда его сделали, вспомнить не получалось, но Хлоя знала, что его сняли задолго до того, как она родилась.

«Тома и Джерри» она видела раньше. Много раз. Сидела перед телевизором — может, в детстве, может, позже — и смотрела, как кот гоняется за мышонком. Смеялась в тех же местах, где сейчас смеялась Джинни. Ждала тех же моментов. Знала каждую серию наизусть.

Но как? Как можно помнить мультфильм, если не помнит ничего из своей жизни? Она не помнит ни родителей, ни кем была раньше. Не знала, откуда она родом, где жила, где училась и кем работала.

А что, если её амнезия работает выборочно? Она стерла только-только самое важное? Только то, что касалось её самой — её прошлое, её семью, её жизнь.

А остальные воспоминания у нее остались. Поэтому она помнит название вещей, помнит музыку, имена кота и мышонка. На экране Том снова гнался за Джерри. Хлоя смотрела на их вечную погоню и не могла отделаться от мысли: она знает этот мультфильм. Знает его так же, как знает, что вода мокрая, а огонь жжется. Это она знала это всегда. До этого момента просто не задумывалась над этим. А сейчас, увидев мультфильм — вспомнила.

И от осознания сего факта становилось только страшнее.

Потому что, если она помнит мультфильм — значит, у неё было детство. Если у неё было детство — значит, были родители. Дом. Комната с телевизором. Обычная жизнь, в которой самым большим огорчением было то, что серия закончилась, а завтра надо идти в школу.

Снова смех — на этот раз громче, свободнее. Том поскользнулся на мыле и пролетел через всю гостиную, сметая всё на своём пути. Влетел головой в стену. Из штукатурки посыпалась пыль, а на том месте, где только что была кошачья морда, остался идеальный отпечаток.

Джинни засмеялась снова: теперь она уже лежала на полу и махала руками по воздуху. Том тем временем вытащил голову из стены, потряс ею и бросился бежать дальше. Джерри уже карабкался по скатерти на обеденный стол. Что-то в этой суматошной беготне цепляло: не давало отвести взгляд, заставляло следить за каждым движением кота и мышонка. Хлоя прошла к дивану и села с краю: подальше от Роуз, но так, чтобы видеть экран. Роуз перестала ковырять ногти и тоже уставилась в телевизор. Даже Вайолет отложила журнал на колени и теперь поглядывала на экран поверх страницы. Музыка в телевизоре набирала темп — трубы, скрипки, барабаны. Том снова загнал Джерри в угол и уже предвкушал победу, но мышонок в последний момент выскользнул у него между лап, поднырнул под кухонный стол и юркнул в норку. Из норки высунулась лапка, с зажатым в ней куском сыра и помахала на прощание. На экране появилась надпись «Конец».

Экран на секунду стал черным, потом по нему побежали цветные полосы и появилась знакомая заставка. Лев рычит в круге, рык, который звучал одновременно грозно и смешно, потому что все знали: сейчас начнется что-то хорошее. Потом крупно, во весь экран: «Том и Джерри». Буквы объёмные, с тенью — красные с жёлтой обводкой. Хлоя скользнула по ним взглядом, не пытаясь вчитываться, но краем сознания отметила: буквы складывались в слова, слова были понятны, и это тоже было частью того странного знания, которому она не могла найти объяснения. Значит, она умела читать.

— О, эта серия прикольная, — раздался голос Вайолет. — Где он в духовку залезет.

— Это не та, — ответила Роуз. — В этой он летать будет. А про духовку — это в другой, там его Джерри будет оттаивать и сверху маслом поливать.

— Да ну? Вечно путаю. Хотя какая разница, всё равно смешно.

Хлоя перевела взгляд с одной на другую.

— Откуда вы знаете?

— Что знаем?

— Что он в духовку залезет?

— Это же Том и Джерри! Все в детстве смотрели!

— Вот именно! — воскликнула Хлоя, ухватываясь за логическую цепочку. — Значит, у нас было детство. У меня, у тебя, у Роуз, у Джинни, у Лили. У всех. Телевизор, комната, суббота или воскресенье, не важно. Было ведь?

Вайолет открыла рот и тут же закрыла. Журнал соскользнул с колен и упал на пол, но она даже не заметила.

— Ну… наверное, было. Раз я помню мультик. Я же не могла его сама придумать.

— Значит, мы все откуда-то пришли. У всех была жизнь до этого места. Дом, родители, школа. Мы где-то выросли. Где-то научились читать, раз умеем. Где-то смотрели этот мультфильм — много раз, раз запомнили каждую серию. Почему же никто не помнит ничего?

В ответ — тишина. Вайолет вдруг заинтересовалась рисунком на обложке журнала — водила пальцем по контуру шляпки. Роуз пожала плечами и принялась разглядывать потолок, будто там было что-то интересное. Лили отошла от окна и, не глядя на остальных, направилась к двери.

— Куда ты? — спросила Вайолет, не поднимая головы от журнала.

— Куда-нибудь. Здесь душно.

Дверь открылась и закрылась без скрипа. Шаги в коридоре стихли почти сразу — то ли Лили остановилась, то ли коридор опять играл в свои игры.

— Ну, что скажете? — не унималась Хлоя, — я же права?

Вайолет положила журнал на столик и уставилась на Хлою в упор.

— Права, не права — какая разница? Ну вспомнишь ты, что жила где-то, ходила в школу, смотрела мультики. Дальше что? Пойдёшь искать свой дом? Своих родителей? Где ты их искать будешь? Тут кругом коридоры, которые сами меняются, и двери, которые ведут неизвестно куда. А за стенами — сама видела что.

— Я не про то, чтобы искать. Я про то, чтобы понять: что тут происходит?

Вайолет фыркнула и откинулась на спинку кресла.

— Ой, да чего тут понимать? Сидим и сидим. Кормят, поят, мультики показывают. Живи и радуйся.

— Чему радоваться? Я даже имени своего не помню. Хлоя — это я сама придумала. А настоящее — не знаю. И вы не знаете. И никто не знает. Разве это нормально?

Роуз, не поднимая головы, буркнула:

— Нормально, не нормально… Привыкаешь со временем.

— Я не хочу привыкать, я хочу понять…

— Все хотят. Поначалу. — Вайолет пожала плечами. — Потом перестают. Когда понимают, что ответов нет, а если и есть, то лучше бы их не было.

Усевшись поудобнее, Хлоя откинулась на спинку дивана. Диалог не клеился. Слова уходили в пустоту и оставались без ответа. Почему они не слушают? Почему уходят от ответа, прячут взгляд, переводят разговор на другое? Ведь не могут же они не понимать того, что понимает она. Не могут не чувствовать той же пустоты на месте прошлого, того же голода — узнать, вспомнить, зацепиться хоть за что-то настоящее. Или могут? Или привыкли? Или знают что-то такое, чего она ещё не знает, и это знание отбило у них всякое желание спрашивать. А может, им просто страшно. Страшно копать глубже, потому что неизвестно, что там, на дне. Страшно вспомнить, потому что воспоминания могут оказаться хуже забвения. Хлоя этого не понимала. Вернее, понимала, но принять не могла. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Лучше знать, кто ты, даже если это знание причиняет боль, чем быть никем.

— Ладно, что было вчера? — спросила она, решив подойти к проблеме с другой стороны.

— Вчера тебя не было, — неожиданно ответила Джинни.

Приподняв голову, Хлоя повернулась к ней. Джинни по-прежнему сидела на полу перед экраном, скрестив ноги, и смотрела на мелькающие фигуры кота и мышонка. Даже не повернула голову, будто произнесенные слова были не её.