Алекс Рубин – Куколки (страница 1)
Алекс Рубин
Куколки
Глава 1. Пробуждение
Пробуждение было странным. Она будто открыла для себя новый мир, а самое главное — старый при этом незаметно захлопнулся. Скорее всего, ей что-то снилось — но она не могла сказать точно. Перед закрытыми глазами мелькали какие-то образы: густой мрак, фигуры в темноте, звук воздушной сирены. На мгновение её оглушил рёв автомобиля, со скоростью света растворившийся во мгле.
Потом она попыталась пошевелить руками. Получилось не сразу — руки не слушались. Со второй попытки левую руку удалось согнуть в локте, провести ладонью по одеялу. Пальцы зацепили ткань — грубую, колючую. Совсем не ту, что бывает на домашнем постельном белье.
Первое, что она увидела, когда открыла глаза — это потолок. Высокий, с облупившейся лепниной по углам и длинной паутиной трещин, расходящейся от тусклой лампы дневного света, защищенной ржавой металлической сеткой.
В следующее мгновение в сознание разом ворвалось целое море информации — факты, образы, воспоминания, детали окружающего мира и того, как в нем все устроено. Образы накатывали волнами, не имея ни формы, ни смысла. Обрывки снов, которые она видела перед пробуждением? Или воспоминания? Из-за этого жутко заболела голова. Это, наверное, было неправильно — информации было так много и сразу. Так не просыпаются. И все это было бессмысленно. Какой-то длинный коридор с зелеными стенами. Чей-то смех. Женские руки с аккуратным маникюром. Запах духов. Эти образы не складывались в картину, они просто мелькали, дразнили, ускользали, стоило попытаться ухватить их за хвост. Что с ней было вчера, она совершенно не помнила, да и вряд ли захотела бы вспомнить, так как голова гудела, будто её ударили чем-то тяжелым. В любом случае, на это было больше всего похоже.
Она прикрыла глаза, пытаясь остановить этот бешеный калейдоскоп, но образы не исчезали — они только становились назойливее, настойчивее, будто пытались достучаться до неё сквозь толщу воды, заполнившей голову.
Пролежав еще немного, она заставила себя приподняться на локтях. Перед глазами все поплыло: пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать зрение. Сперва вещи казались слишком далёкими и тёмными, но потом в глазах более-менее прояснилось. Недоумение пришло не сразу: сначала был просто шок от незнакомой обстановки, но когда мозг начал обрабатывать информацию, именно недоумение стало главным чувством, вытеснившим даже страх.
Кто она?
Вопрос, на который не было ответа. Она не знала. Или не помнила. Ни своего имени, ни своего возраста, ничего. Не помнила даже, как звучал собственный голос. И где её дом? Сколько ей лет? Кто её родители? Где она училась? Кем работала? Абсолютная пустота на том месте, где должна была храниться память о себе. Словно кто-то безжалостно стер все воспоминания, пощадив лишь базовые программы, заложенные природой от рождения: как дышать, как моргать, как чувствовать боль и страх.
Осознав, что воспоминания не возвращаются, она приняла сидячее положение и свесила ноги с кровати. Затем опустила взгляд и осмотрела свою одежду. На ней была обычная светлая футболка и эластичные леггинсы, плотно облегавшие ноги. Определить цвет с первого раза не удалось. Светло-голубой или светло-зеленый, примерно как-то так. В следующую секунду она улыбнулась, поймав себя на мысли, что знает названия цветов. Значит, она что-то помнит! Одежда была ей впору, но ощущалась чужой — как и всё остальное. Она провела ладонями по бедрам, ощупывая ноги через эластичную ткань. Тело казалось чужим, слишком худым, слишком легким. Приподняла край футболки: живот был плоским, даже впалым. Скорее так, будто она несколько недель питалась чем попало и жила впроголодь.
Опустила взгляд ниже — ноги босые, ступни на холодном кафеле, бледные, с неестественно чистыми ногтями. Обуви не было. Заглянула под кровать, в серую пыльную полутьму. Там, задрав носок кверху, сиротливо лежал один тапок. Поискав глазами, она обнаружила второй тапок почти в углу, почти у самой стены — тот зачем-то забился под ножку кровати, будто пытался сбежать. Она зацепила их пальцами ног, подтянула к себе. Надела. Подняла голову и впервые по-настоящему осмотрела помещение.
Комната была маленькой — шагов семь-восемь в длину, шесть в ширину. Но потолок высокий, и от этого она казалась колодцем. Стены выкрашены в бледно-зелёный — больничный цвет, который должен успокаивать, а на самом деле нагоняет тоску. Краска облупилась, особенно в углах, у пола, где проступали тёмные пятна плесени. Всего одно окно. Узкое, вертикальное — почти как бойница. Почти у самого потолка: чтобы посмотреть в него и выглянуть наружу, пришлось бы подпрыгнуть или залезть на кровать. Хотя даже снизу было видно, что окно зарешечено снаружи. Через мутное, давно не мытое стекло пробивался серый свет. Время суток не понять. На улице явно была пасмурная погода, так что сейчас вполне могло быть утро, день или вечер. Может, даже ночь — просто луна светит ярко. Кто его разберёт. С таким же успехом можно было гадать на кофейной гуще
Она снова обвела взглядом комнату. Минимум мебели. Кровать оказалась узкой железной койкой с металлической сеткой, прогибающейся под тяжестью тела. Поверх сетки лежал матрас. Серая простыня, в мелких катышках, с темными пятнами неизвестного происхождения. Одеяло — байковое, серое в мелкий цветочек, давно выцветшее, скомканное в ногах.
Справа от кровати стояла тумбочка — тяжёлая, деревянная, с облупившимся коричневым лаком. Всего два ящика с железными ручками. Слева — голая стена. Напротив кровати — металлическая дверь, ровно по центру. Массивная, выкрашенная такой же унылой зелёной краской, как и стены, только темнее. Никакой ручки с внутренней стороны — только маленькое отверстие для ключа. В углу комнаты — белый унитаз без крышки, фарфоровый. Никакой перегородки, никакой ширмы, никакого намека на приватность. Все на виду. Рядом с ним — раковина, овальной формы, с одним краном. Металл вокруг слива покрылся зеленоватым налётом. Над раковиной мутное зеркало, с трещиной по диагонали. Интересно, кто его разбил? Может, та, что жила здесь до неё? Может, она сама. Хорошо бы вспомнить.
Комната походила на тюремную камеру. Или на бокс для буйных пациентов в закрытой психиатрической клинике. Не хватало только мягкой обивки на стене.
Осмотревшись еще раз, она заметила на стене, у изголовья кровати царапины. Много царапин. Они шли неровными рядами — некоторые были глубокие, до штукатурки, другие едва заметные. Похоже на счёт времени. Кто-то, кто лежал здесь до неё, отмечал дни. Или не дни. Может, часы. Может, количество приёмов пищи. Может, количество уколов. Она насчитала больше тридцати, потом сбилась. Начала заново, но сбилась уже после сорока. Неожиданно осознала, что умеет считать и даже умножать. Это радовало. Общее количество отметин было больше сотни. Предыдущая обитательница провела здесь много времени. Или ей просто нужно было чем-то занять руки, и она царапала стену. Или она надеялась, что кто-то увидит эти царапины и поймёт, как долго она здесь. Или просто сошла с ума. Тут любой вариант сойдёт.
Мысль о том, что она может повторить судьбу незнакомки, вызвала новый приступ паники. Она вскочила с кровати, пошатнулась от слабости и едва не упала, успев схватиться за спинку кровати. Затем заставила себя сделать шаг к двери. Потом ещё один. Посмотрела под ноги. Кафель грязный, в пятнах, у плинтуса запеклось что-то тёмное — не разобрать. Кофе? Кровь? Хотя какая разница? Теперь бессмысленно гадать!
Не дойдя до двери, остановилась перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела чужая девушка — бледная, со спутанными светлыми, почти серебряными волосами, в светлой футболке и облегающих штанах. Ей было, наверное, лет двадцать. Может, чуть больше. Молодое лицо, почти детское, но глаза — глаза были старыми. Пустыми. С такими глазами просыпаются после долгой болезни. Или после того, как пережили что-то, чего не должны были пережить.
Девушка провела пальцами по щеке. Отражение сделало то же самое. Кожа холодная, бледная, губы потрескались, и когда она облизнула их, почувствовала вкус крови. Дотронулась до волос. Странный оттенок. Крашеные? Вряд ли — не похоже.
— Кто ты? — прошептала она, обращаясь к девушке в зеркале.
Отражение шевельнуло губами, но не ответило. Да и что оно могло ответить? Отражения же не отвечают!
Отвела взгляд. Посмотрела на стены, на царапины, на дверь без ручки. И вдруг поняла: она не может оставаться безымянной. Если не может вспомнить свое имя, то может его придумать.
Снова посмотрела в зеркало. В глаза незнакомке.
— Хлоя, — сказала она тихо. — Тебя зовут Хлоя.
Почему Хлоя? Она понятия не имела. Имя просто всплыло откуда-то из темноты — может, из тех обрывочных снов, что мучили её перед пробуждением. Может, так звали кого-то, кого она знала раньше. А может, она просто услышала его в каком-то фильме. Теперь уже не важно. Имя было правильным. Подходящим. Она попробовала его на вкус — Хло-я. Два слога. Звучало хорошо, гораздо лучше, чем какая-то Салли или Элизабет. Хотя Элизабет звучало красиво, но слишком длинно.
— Хлоя, — повторила она громче.
И тут за дверью послышались шаги. Потом женский голос за дверью что-то прокричал — слов было не разобрать, Хлоя уловила только интонацию: истеричную, злую. Шаги остановились прямо у её палаты. Лязгнул засов. Грубо, резко, металл ударился о металл.