Алекс Риттер – Это буду не я (страница 5)

Присмотревшись, я понял, что здесь находится целое состояние – хотя все тома выглядели как новые, изданы они были очень давно. На пустом, стерильно-чистом столе лежали ещё два – «Остров доктора Моро» Герберта Уэллса слева и его же «Война миров» справа. Судя по шрифту, их напечатали задолго до того, как космические перелеты из фантастики превратились в обыденность.

– Доктор Хэтуэй коллекционировала книги? – спросил я.

– Да. Она постоянно участвовала в аукционах книгочеев. Это, – блондинка указала рукой на томики на столе, – её последние приобретения. А это, – она ткнула пальцем в толстый фолиант на полке в центре, – предпоследнее. Первое англоязычное издание «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова со статьями исследователей его творчества и комментариями переводчиков.

– Надеюсь, ей не пришлось ходить на бал к Сатане, чтобы заполучить эту книгу? – решил я пошутить и одновременно продемонстрировать, что произведение мне знакомо. Однако Джонсон даже не попыталась имитировать улыбку.

– Естественно, у неё случались конфликты с другими библиофилами, – сказала она. – Но ничего серьезного. Во всяком случае, ничего такого, что можно было бы расценить как реальную угрозу.

Я притворно кивнул в знак согласия. Коллекционирование свойственно почти всем – разница лишь в том, что вам доступнее: красивые женщины, старинные вина, сэлфи с морских курортов, древние марки или крышечки от пивных бутылок. Хороший, а для некоторых единственный способ повысить себе самооценку – «посмотрите, сколько всего я смог собрать или попробовать». Этим грешат даже серийные убийцы, которые очень часто оставляют себе что-нибудь на память о своих жертвах – вплоть до их трупов.

Подавляющее большинство коллекционеров, конечно, куда безобиднее маньяков, но это вовсе не означает, что они безопасны. Если вы наступите им на больное место, например, раскритикуете их собрание обёрток от конфет или картин австрийских экспрессионистов начала ХХ века, либо, что ещё хуже, перехватите экспонат, за которым они долго охотились, то иные профессиональные душегубы будут выглядеть на фоне таких собирателей редкостей довольно милыми и гуманными созданиями. Впрочем, то же самое можно сказать про любого человека, на самолюбии которого слишком долго топтались окружающие.

– Доктор Хэтуэй рассказывала вам об этом своём увлечении? – спросил я.

– О, да, – неожиданно оживлённо ответила Джонсон. – Она показывала мне все книги, которые приобретала. Я даже читала многие из них. Доктор Дже… Доктор Хэтуэй обожала старинную фантастику – примерно до 1970-х годов. И покупала всегда только первые издания. Ещё она очень любила мировую классику – Шекспир, Диккенс, Гёте, Бальзак, Стендаль, Толстой, Достоевский, Чехов, Булгаков, Ремарк. Она мечтала собрать все первые издания всех их книг. На английском, разумеется.

Я посмотрел на полки и попытался представить, сколько сейчас может стоить на аукционе первое печатное издание какой-нибудь из трагедий Шекспира. Сумма получалась астрономическая. Поэтому я передвинул ещё выше в списке подозреваемых заместителей пропавшей женщины Грэма Янга и Кристофера Данча – ради зарплаты, на которую начальница управления могла покупать такие книги, многие люди готовы уничтожить весь преподавательский состав всех американских университетов, а не одну выскочку из Балтимора. Но это ничем пока не доказанное предположение не отвечало на все остальные вопросы, и в первую очередь на самый главный – куда подевалась сама доктор Хэтуэй. Или хотя бы её труп.

Проформы ради я заглянул в стенной шкаф для одежды, в котором обнаружил лишь женский брючный костюм и пару простеньких туфель с низким каблуком и заостренным жёстким носком. Зашёл в пристроенную к кабинету ванную комнату, где не оказалось вообще ничего. Порылся в ящиках стола – из интересного там отыскался только рабочий блокнот. Большая часть страниц была исписана карандашом – совершенно непонятное мне скопище цифр и букв.

– Доктор Хэтуэй любила делать пометки во время своих экспериментов, – ответила Джонсон на мой не заданный вопрос.

Я пролистал находку и замер. На последних страницах раз 40 или 50 повторялась одна и та же фраза. Написано было на латинице, язык казался знакомым, но понять смысл я не смог.

– Surge a mortuis sub Manu Domini, – произнесла специалистка по системам безопасности, даже не заглядывая в блокнот. – Это на латыни.

– И как это переводится?

– Восстань из мёртвых под Рукой Господа.

Я почесал затылок.

– Доктор Хэтуэй была человеком религиозным?

– Вовсе нет. Она была атеисткой, хотя взгляды свои не афишировала.

– Почему?

– Просто считала, что верить или не верить во что-либо – личное дело каждого.

– Тогда к чему это? – Я ткнул пальцем в блокнот. – Судя по тому, сколько раз она это написала, для неё это что-то значило.

– Я не знаю, – после небольшой паузы призналась Джонсон. – Эти строчки – последние, следовательно, доктор Хэтуэй написала их непосредственно перед исчезновением.

– Тогда маловероятно, что они никак не связаны с произошедшим, – сказал я, копируя страницы в память оллкома.

Положив блокнот на прежнее место, я посмотрел сквозь прозрачную стену в небо, словно пытался найти там объяснение странной фразе на латыни. Пока только её и можно было назвать зацепкой, да и то с очень большой натяжкой. Даже сколько-нибудь логичную или правдоподобную версию того, как женщина могла бесследно исчезнуть из здания, где каждый метр каждого помещения находится под наблюдением, придумать не удавалось.

Кабинет начальницы управления биологических изысканий просматривался во всех направлениях. Мой намётанный глаз сразу же засёк, что здесь установлено три видеокамеры, причём одна из них – прямо над рабочим столом пропавшей. Покопавшись в присланных мне файлах, я без труда нашёл запись, сделанную примерно за 12 часов до того, как служба безопасности забила тревогу. На ней доктор Хэтуэй сидела в кресле, подперев левой рукой голову, и что-то небрежно царапала в своём блокноте. Увеличив изображение, я смог прочитать ту самую фразу, многократно повторявшуюся на последних страницах.

Быстро промотав записи, я выяснил, что после этого исследовательница несколько раз то выходила из своей резиденции, то возвращалась обратно, иногда вновь садилась за стол и писала непонятные мне буквы и цифры. Просмотрев ещё несколько файлов, я обнаружил, что каждый раз женщина направлялась в лабораторию №11, которая размещалась всего в нескольких метрах от её кабинета. Неожиданно изображение пошло рябью – настолько сильной, что разглядеть сквозь неё хоть какие-то детали размером меньше слона не представлялось возможным.

– Что за чёрт? – спросил я скорее сам себя.

– Если вы об ухудшении сигналов с видеокамер, то это помехи от работы некоторых приборов в лаборатории №11, – сказала Джонсон. – Иногда такое бывает.

– Чем там занимаются?

– Изучают воздействие высокочастотных излучений на органы живых существ. Это одно из направлений исследований доктора Хэтуэй.

– А она знала…

– О том, что электромагнитные волны нарушают работу систем наблюдения? – перебила меня блондинка. – Об этом известно всем. По крайней мере, сотрудникам корпуса №6 точно. Но в таком режиме установки запускают крайне редко и очень ненадолго. Да и действуют они только на следящие устройства, находящиеся поблизости. В самой лаборатории в то время, когда исчезла доктор Хэтуэй, находилось шесть человек, включая Кристофера Данча. И они ничего не видели.

Я поднял данные о перемещениях пропуска пропавшей. В него, помимо идентификационного чипа, был встроен ещё и навигатор, сигналы с которого фиксировались специальными приборами, установленными у каждого входа. С одной стороны, очень удобно – все двери сами распахнутся перед вами, если, конечно, у вас есть право войти в них, а с другой стороны, корпоративный Большой Брат будет знать о каждом вашем шаге. Вдобавок без пропуска любой человек в этом здании окажется примерно в таком же положении, как и муха в куске янтаря.

Информация, предоставленная службой безопасности, подтверждала, что в последний раз свой офис доктор Хэтуэй покинула за три часа до того, как охрана забила тревогу, по дороге в лабораторию завернула в женский туалет, хотя делать ей там было нечего, поскольку все нужные удобства имелись при её кабинете. После этого ни одна дверь перед ней больше не открывалась. Установки электромагнитного излучения, судя по отчетам охраны и самих учёных, в тот день запускали дважды: в первый раз примерно за 12 часов до исчезновения, во второй – как раз за три.

– Пропуск доктора Хэтуэй обнаружили?

– Да. В дамской комнате.

Пришлось посетить это помещение, которое находилось почти напротив лаборатории №11. Конечно же, с нулевым результатом. За полторы недели здесь минимум десяток раз успел пройтись робот-уборщик, так что если какие-то следы и были, то их давно уничтожили. К тому же служба безопасности в своём отчете указывала, что женский туалет неоднократно осматривали, но не обнаружили ничего подозрительного, кроме пропуска, брошенного в ближайший ко входу унитаз.

«Какая-то тайна запертой комнаты в худшем её виде, – мрачно подумал я, вернувшись в кабинет Хэтуэй и вновь уставившись в небо, словно оно могло подсказать мне отгадку. – Как можно исчезнуть отсюда незаметно для всевидящего ока местного Большого Брата?»