Алекс Мореарти – Хроники Вечных: За границей безумия. Часть 1 (страница 9)

Он не повернул головы, когда заговорил. Его голос был спокоен, почти медитативен, но в этой тишине он звучал как приговор. «Итак, сцена "Появление",» – произнес он, словно объявляя название акта в пьесе, которую сам написал и поставил. «Твоя задача предельно проста, но требует абсолютной точности исполнения. Запомни три вещи: молчать, улыбаться, смотреть на меня с обожанием».

Он сделал паузу, давая словам впитаться в напряженный воздух салона. «Когда двери откроются, и мы выйдем, все взгляды будут на тебе. На нас. Ты не должна выказывать ни страха, ни неуверенности. Ты – чудо. Открытие. Воплощение наивности, чистоты, случайно попавшей в этот искушенный мир. Они должны видеть в тебе не выскочку, а нечто… неземное. Нечто, что мог найти и оценить только я».

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. В его глазах не было тепла, только холодный расчет и полная уверенность в своей власти. Он слегка коснулся ее щеки тыльной стороной ладони, жест, который мог бы показаться нежным, если бы не ледяное безразличие в его прикосновении. «Ты должна быть как чистый лист, Эмили. Безупречно белый лист, на котором я буду писать нашу историю. Историю моего триумфа. Историю моей способности разглядеть бриллиант там, где другие видели лишь пыль. Поняла?».

Его слова были пропитаны не только инструкциями, но и ядовитым туманом газлайтинга. Он видел легкую дрожь ее ресниц, едва заметное напряжение в плечах. «Ты же не нервничаешь, дорогая? – его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, что было еще страшнее. – Неужели ты думаешь, что я позволил бы тебе оказаться здесь, если бы не был уверен в твоем успехе? После всего, что я вложил в тебя… В твой образ, в твое будущее… Ты же не можешь подвести меня сейчас из-за каких-то глупых страхов? Это было бы так… неблагодарно».

Он снова отвернулся, глядя на приближающиеся огни. «Вспомни, кем ты была еще несколько месяцев назад. Забытая, никому не нужная девочка в своих серых обносках. Разве та Эмили могла бы мечтать оказаться здесь? В этом платье? В этих бриллиантах? Рядом со мной? – он усмехнулся, не поворачиваясь. – Нет. Тебя бы сюда и на порог не пустили. Ты существуешь в этом мире только благодаря мне. Ты – мое творение, моя самая дорогая инвестиция. Игрушка, если хочешь, но самая изысканная игрушка, которую я когда-либо создавал».

Но даже эти слова были у Виктора продуманными заготовками подчинения. Они проникали в души девушек, словно удары, принижающие и стирающие их личности, одновременно привязывающие их к нему чувством искаженной благодарности и тотальной зависимости. Он внушал им, что без него они – ничто, пустое место, и только его воля, его гений давали им право на существование в этом блестящем мире.

«Поэтому никакой самодеятельности, – продолжил он жестко, возвращаясь к инструкциям. – Твое мнение никого не интересует. Твои мысли – тем более. Только улыбка. Кроткая, счастливая улыбка женщины, которая нашла свое место рядом с сильным мужчиной. И взгляд. Полный восхищения. На меня. Всегда на меня. Даже когда будешь говорить с другими, если я позволю, краем глаза ищи меня. Пусть все видят, что ты живешь и дышишь только мной».

Машина остановилась. Шум снаружи стал громче. Фигуры людей, вспышки – все приблизилось, стало реальностью. Виктор положил свою тяжелую руку ей на колено, сжав его чуть сильнее, чем требовалось для простого жеста.

«Не бойся, моя маленькая птичка, – прошептал он ей на ухо, его дыхание было холодным. – Твой хозяин рядом. Просто делай, что тебе говорят, и все будет хорошо. Помни свою роль. Чистый лист. Мое творение. И не смей меня разочаровывать».

Дверца машины открылась, впуская внутрь шум голосов и ослепляющий свет. Представление начиналось. И Эмили, как запрограммированный автоматон, с заученной улыбкой на лице и пустотой в глазах, приготовилась играть свою роль под пристальным взглядом своего создателя и мучителя.

Ковровая дорожка цвета густого бургундского вина казалась бесконечной рекой, впадающей в океан света, звуков и любопытных глаз. Виктор не просто вел Эмили под руку сквозь строй фотографов и репортеров – он нес ее сквозь толпу, как куратор несет бесценный, только что обретенный экспонат, который вот-вот займет центральное место в его тщательно собранной коллекции. Его хватка на ее локте была твердой, собственнической, не допускающей ни малейшего отклонения от предписанного маршрута и поведения. Ее же роль была проста и ужасна в своей простоте: быть идеальным фоном, прекрасным дополнением, молчаливым подтверждением его вкуса и статуса.

Сам Виктор был воплощением мужского идеала, словно сошедшим со страниц модного журнала или античной статуи, ожившей по воле некоего темного божества. Высокий, безупречно сложенный, с той хищной грацией, что заставляет замирать женские сердца. Его идеально сидящий смокинг подчеркивал широкие плечи и узкие бедра. Точеные черты лица – острый подбородок, выдающий непреклонную волю, высокие скулы, прямой нос – казались высеченными из мрамора. Но истинным центром притяжения были его глаза – цвета грозового неба перед бурей, глубокие, умные и одновременно пугающе холодные, способные одним взглядом обезоружить или заморозить. Густые темные волосы были уложены с той нарочитой небрежностью, которая стоит целого состояния и часов работы стилиста. А улыбка… о, эта улыбка! Она могла быть обезоруживающе обаятельной, почти мальчишеской, а могла – хищной, едва заметной, обещающей все что угодно, но только не покой. Это был тот самый тип отточенной, выверенной мужской харизмы, перед которым, как он сам прекрасно знал, многие женщины теряли волю и голову. Он излучал ауру неприступности и абсолютной уверенности в себе, которая одновременно манила и пугала.

И мир вокруг реагировал соответственно. Вспышки фотокамер слепили, превращая толпу в пульсирующее море огней. Репортеры, перекрикивая друг друга, выкрикивали вопросы, большинство из которых были адресованы ему: «Виктор, пару слов о вашем новом романе!», «Кто эта прекрасная леди рядом с вами?», «Господин, Хорст это ваша новая муза?». Журналы уже мысленно верстали завтрашние обложки: «Загадочная муза Виктора Хорста», «Новая глава в жизни титана», «Виктор Хорст и его прекрасная спутница: любовь или очередной пиар-ход?».

Они действительно были звездами вечера, затмевая всех остальных, их появление было главным событием. В гуще толпы, среди других писателей – как маститых, так и начинающих – их появление вызвало волну перешептываний. В этих шепотках смешивались зависть к его успеху и уверенности, нескрываемое любопытство по поводу его спутницы и, у некоторых, даже плохо скрытый страх перед его влиянием и безжалостностью. Они видели в Эмили не личность, а скорее трофей, еще одно доказательство его всемогущества. Они обсуждали ее красоту, ее очевидную молодость и неопытность, гадая, как долго она продержится в его орбите.

В стороне от основного потока один из матерых «акул пера», циничный журналист светской хроники с многолетним стажем, похлопал по плечу какого-то бледного новичка-писателя, который с восхищением и ужасом смотрел на Виктора. «Смотри на Виктора и запоминай, парень, – пробасил журналист, не отрывая взгляда от Виктора, который как раз одарил толпу своей самой обаятельной и холодной улыбкой. – Если хочешь быть лучшим, веди себя, будто ты лучший. Даже если внутри у тебя пустота и страх. Мир любит победителей, или тех, кто умеет ими казаться. Виктор – мастер иллюзий. Он не просто пишет книги, он пишет свою жизнь, свой миф. Никто не сделает из тебя звезду, если ты сам не сделаешь. Никто не поверит в твой гений, если ты сам в него не веришь до безумия и не транслируешь это каждой порой своего тела. Никто не скажет, что ты звезда, если ты сам об этом не заявишь во всеуслышание».

А Виктор, словно слыша эти слова или просто инстинктивно зная правила игры, которую сам же и совершенствовал, впитывал это обожание, этот ажиотаж, как воздух. Он чуть заметно кивал в ответ на приветствия, его взгляд скользил по толпе с высоты его положения, не задерживаясь ни на ком конкретно. Его рука властно лежала на талии Эмили, удерживая ее рядом, как драгоценность, которую он выставляет на обозрение, но никому не позволит коснуться.

Эмили же, как и было приказано, играла свою роль безупречно, по крайней мере, внешне. На ее лице застыла легкая, чуть растерянная, но счастливая улыбка. Ее широко раскрытые глаза были устремлены на Виктора с тем самым выражением обожания, которое он требовал. Она была идеальным «чистым листом», прекрасной и загадочной иллюстрацией к его триумфу. Она была экспонатом, выставленным под софиты, и ее единственной задачей было отражать свет своего владельца.

Пройдя сквозь коридор вспышек и гул голосов, они наконец оказались в главном зале, где блеск хрустальных люстр соперничал с сиянием бриллиантов на дамах, а воздух был пропитан ароматами дорогих духов и едва уловимым напряжением конкуренции и амбиций. Здесь, в эпицентре светской жизни, куда стремились попасть многие, но где правили единицы, Виктор Хорст был не просто гостем – он был центром гравитации. Стоило им войти, как разговоры стихли, головы повернулись, и взгляды, словно мотыльки на пламя, устремились к ним.