Алекс Мореарти – Хроники Вечных: За границей безумия. Часть 1 (страница 8)

Он мастерски переписывал ее прошлое и ее восприятие реальности. Когда она, в редкие моменты, пыталась вспомнить или упомянуть его жестокость, он смотрел на нее с искренним недоумением и болью. «Эмили, как ты можешь такое говорить? Я никогда бы не поднял на тебя руку! Ты, должно быть, перепутала с кем-то из своего прошлого. Или, может, тебе это приснилось? Дорогая, меня пугает твое состояние. Может, тебе стоит поговорить со специалистом? Я найду лучшего». Он не просто отрицал факты – он пытался подрывать веру в собственную память, в собственное здравомыслие, заставляя днями думать: а может, и правда, я схожу с ума? Может, я сама все выдумываю? Этой техниклй газлайтинга, доведенной до предела, он раз за разом пытался разрушить основу ее личности.

Он контролировал информацию, которую она получала. Ограничивал доступ к новостям, к интернету под предлогом «оградить ее от негатива». Он формировал ее картину мира, где существовал только он – ее спаситель, ее бог, ее единственный источник правды и смысла.

Даже интимная близость стала инструментом манипуляции. После периодов холодной войны или вспышек контролируемой ярости, теперь он редко прибегал к физическому насилию, предпочитая психологическое, но угроза всегда витала в воздухе, он мог быть невероятно нежным, страстным любовником, доводя ее до исступления, создавая иллюзию абсолютного слияния душ. А потом, в момент ее наивысшей уязвимости и открытости, мог бросить фразу, чтобы снова вернуть ее на землю, напомнить о ее зависимости: «Никто никогда не будет любить тебя так, как я. Никто не сможет дать тебе того, что даю я. Ты ведь понимаешь это, да?».

Она перестала быть Эмили. Она становилась его отражением, его творением, куклой в золотой клетке. Ее глаза все чаще были пустыми, улыбка – вымученной, движения – неуверенными. Виктор все четче и четче начал видеть в ней страх совершить ошибку, сказать не то слово, вызвать его недовольство. Он гордился, что сломал ее волю не одним ударом, а тысячами мелких, точно рассчитанных воздействий, чтобы разрушать ее изнутри, чтобы оставить лишь оболочку, послушную воле своего создателя. Виктор смотрел на свое творение с холодной удовлетворенностью художника, завершившего мрачный шедевр. Материал был готов. Теперь можно было писать дальше. Теперь нужно сделать свой следующий ход – показать всем свою новую игрушку, частью своего романа, который потом читатели будут читать и восхищаться гением лучшего писателя современности, даже не представляя, что Виктор так точно описывает женские эмоции не потому, что гениальный эмпат, а потому что у него есть свой личный живой материал.

Вечер перед их первым совместным выходом в свет – знаковым событием, которое должно было официально представить Эмили как спутницу Виктора в его сверкающем мире – не имел ничего общего с волнительным предвкушением или нежными напутствиями. Вместо этого просторная гостиная их новой, кричаще роскошной квартиры превратилась в репетиционный зал, а сама Эмили – в актрису, застывшую перед деспотичным режиссером.

Она уже была облачена в платье – разумеется, выбранное Виктором. Тончайший шелк цвета полуночного неба облегал ее фигуру, бриллиантовое колье, подаренное им накануне, холодно лежало на ключицах. Она сидела на краю огромного дивана из светлой кожи, идеально прямая, руки сложены на коленях. Ее лицо, искусно тронутое макияжем под присмотром присланного Виктором визажиста, было похоже на безупречную маску, лишь глаза, широко раскрытые, следили за ним с напряженным вниманием, лишенным всякого блеска.

Виктор же не сидел. Он мерял шагами персидский ковер, раскинувшийся посреди комнаты, его дорогие туфли бесшумно ступали по густому ворсу. Он был полон энергии, но это была хищная, нервная энергия зверя перед прыжком. Он расхаживал взад-вперед, словно лектор перед аудиторией или тюремщик перед заключенным, жестикулируя резко, рубя воздух ладонью, подчеркивая свои слова. Это был не инструктаж. Это была настоящая читка роли, вдалбливание сценария, от которого она не имела права отклониться ни на йоту.

«Итак, слушай внимательно, Эмили. И запоминай. Повторять я не буду, – начал он, остановившись напротив нее, его взгляд был тверд и холоден, как сталь. – Сегодняшний вечер – это не просто вечеринка. Это презентация. Твоя презентация. И, что более важно, – он сделал паузу, ткнув пальцем себе в грудь, – моя. Все будут смотреть на тебя. Оценивать. Обсуждать».

Он снова заходил по комнате, его голос набирал силу, становясь почти звенящим от напряжения. «Твоя задача – быть идеальной. Не просто красивой – это мы уже обеспечили, – он окинул ее оценивающим взглядом, от которого она невольно съежилась, – но безупречной во всем. В каждом движении, в каждом слове, в каждой улыбке».

Он подошел ближе, наклонился, его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее. Она не отводила глаз, но ее дыхание стало поверхностным, почти незаметным. «Улыбка, Эмили, – прошипел он. – Не эта твоя испуганная гримаса. Легкая, загадочная, довольная. Как будто ты знаешь секрет, который недоступен остальным. Как будто ты самая счастливая женщина в мире рядом со мной. Репетируй».

Он выпрямился и отошел, наблюдая. Она послушно попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, и улыбка вышла натянутой, жалкой.

«Нет! Не так! – рявкнул он, и она вздрогнула всем телом. – Где блеск в глазах? Где расслабленность? Ты выглядишь так, будто тебя ведут на эшафот! Еще раз!».

Он заставил ее репетировать эту улыбку снова и снова, пока на ее щеках не появился легкий румянец от напряжения, а мышцы лица не начали сводить судорогой. Он корректировал угол наклона головы, положение рук, даже то, как она должна держать бокал с шампанским.

«Разговоры, – продолжил он свою тираду, снова начиная расхаживать. – Ты будешь говорить только тогда, когда я дам тебе знак. Или, когда к тебе обратятся напрямую. Ответы – короткие, вежливые, общие. Никаких мнений. Никаких историй из твоей прошлой жизни. Ты поняла? Ни слова о твоей работе, твоих старых друзьях, твоих интересах. Если спросят, чем ты занимаешься, – ты отвечаешь: "Я наслаждаюсь жизнью и поддерживаю Виктора во всех его начинаниях". Запомнила? Повтори».

Она тихо, почти шепотом, повторила заученную фразу. Ее голос был ровным, лишенным интонаций.

«Громче! Увереннее! Ты должна звучать так, будто сама в это веришь!» – потребовал он.

Она повторила громче, механически.

«Ни с кем не уединяться. Держаться рядом со мной. Если я отхожу – ты ждешь меня там, где я тебя оставил. Не блуждай взглядом по сторонам, как потерявшаяся овца. Смотри либо на меня, либо на собеседника, либо чуть поверх голов. Достойно».

Он перечислял запреты и предписания, как пункты устава. «Не смеяться слишком громко; Не пить больше одного бокала шампанского, ты должна сохранять ясность ума, чтобы не ляпнуть глупость; Не жаловаться на усталость или неудобную обувь; Не обсуждать искусство, политику. Просто кивай и загадочно улыбайся».

«Ты – мое украшение, Эмили, – произнес он, остановившись и снова впиваясь в нее взглядом. – Дорогое, красивое украшение. И ты должна вести себя соответственно. Любая ошибка, любое отклонение от сценария – и ты меня сильно разочаруешь. А ты ведь не хочешь меня разочаровывать, правда?».

«Хорошо, – кивнул он, казалось, удовлетворенный ее покорностью. – Теперь встань. Пройдись по комнате. Покажи мне, как ты будешь двигаться. Плавно, грациозно, как лебедь, а не как испуганная курица».

Она поднялась на высоких каблуках, которые тоже выбрал он, и сделала несколько неуверенных шагов по мягкому ковру. Ее движения были скованными, будто она боялась оступиться или нарушить невидимые границы.

Виктор цокнул языком. «Расправь плечи! Подбородок выше! Ты королева, черт возьми, а не служанка! Иди сюда».

Он подошел к ней, властно развернул ее плечи, приподнял ее подбородок пальцами. Его прикосновение было холодным, почти брезгливым, как к неодушевленному предмету. «Вот так. Запомни это положение. Замри в нем».

Она застыла, как статуя, едва дыша, пока он отходил на несколько шагов, критически ее осматривая. Комната, залитая теплым светом дорогих ламп, казалась огромной и пустой, а тишина звенела от невысказанного страха. Предстоящий светский раут, который должен был стать ее триумфом, превращался в экзамен под дулом пистолета, где ценой ошибки было нечто гораздо большее, чем просто общественное мнение. Виктор хотел, чтобы она поняла, что за любую ошибку он поломает весь ее мир, который сам и контролировал. Остальные девушки боялись этого, и ревели от боли, если это происходило. Ведь, когда рушат твой мир, который тебе не пренадлежал, самое простое извиниться перед обидчиком, ведь иначе придется строить свой собственный, а на это, к сожалению, не у всех есть силы.

«Ладно, – наконец произнес он. – На первый раз сойдет. Но помни, Эмили, – он снова понизил голос до угрожающего шепота, – ни одного неверного шага. Сегодня ты должна сиять. Ради меня».

Он подошел и властно взял ее под руку, почти силой увлекая к выходу. Репетиция окончилась. Начиналось представление.

Лимузин бесшумно подкатил к парадному входу, залитому светом софитов и вспышками камер. За толстыми, тонированными стеклами мир светского раута казался нереальным, приглушенным спектаклем теней и огней. Внутри автомобиля царила напряженная тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя да размеренным дыханием Виктора. Эмили сидела неподвижно, словно фарфоровая кукла, ее пальцы в перчатках из тонкой кожи судорожно сжимали маленький клатч. Ее взгляд был прикован к профилю Виктора, который смотрел прямо перед собой, на приближающийся эпицентр внимания.