Алекс Мореарти – Хроники Вечных: За границей безумия. Часть 1 (страница 7)

А сразу после этого многочасовой череды унижений Виктор обрушил на нее лавину нежности. Ледяная маска спала, и перед ней предстал другой Виктор – страстный, пылкий, кающийся. Он прижимал ее к себе, шептал слова любви, будто прямо в душу, словно вливая в нее сладкий яд. Он говорил, что любит ее так сильно, так отчаянно, что теряет контроль. Что все это – и пощечины, и уничтоженная одежда, и его гнев – все это было сделано ради нее. Чтобы она стала лучше. Чтобы она избавилась от этих "жалких обносок", которые не соответствовали ее истинной красоте. Он говорит, что он мечтает, чтобы она сияла, как бриллиант чистой воды, а не тускло мерцала, как дешевая стекляшка. Он говорил, что она достойна всего самого лучшего, и он даст ей это. Он был мастером, скульптором, а она – драгоценным материалом, который нуждался в его твердой руке, чтобы обрести совершенную форму.

Он знал этот дьявольский механизм. Эмоциональные качели. Он был их виртуозным оператором. Он знал, что после погружения в ледяную бездну страха и унижения, после "ледяного душа" необходимо резкое, обжигающее вознесение на пик эйфории и любви. Что после горечи пощечины сладость поцелуя становится во сто крат пьянящей. Что после акта разрушения акт показного созидания – обещания новой, лучшей жизни, новой, лучшей одежды, новой, лучшей ее самой – действует как мощнейший наркотик. А последующий секс, в котором он старался сделать лучший секс в ее жизни, служил как печать в контракте, по которому она теперь полностью ему подчиняется. Он рассчитал все с математической точностью: доза боли, затем – компенсирующая доза нежности. И глядя сейчас на Эмили, на ее лицо, светящееся почти детской радостью и безграничным обожанием, он видел, что его расчеты верны. Все следы насилия, казалось, испарились, растворились в теплом сиропе его признаний и объятий.

Виктор ощущал внутри холодное, кристальное удовлетворение. Он знал, на какие невидимые струны души нажимать, какие рычаги дергать, чтобы получить нужную реакцию. Этот механизм был отточен им до совершенства. Не на одной Эмили. На сотнях других девушек до нее. Они были его подопытными кроликами, его холстами, на которых он пробовал новые краски манипуляции. Он не выдумывал сюжеты для своих книг о психологическом насилии, сидя в тиши кабинета. Нет. Он сначала воплощал их в жизнь. Он ставил эксперименты на живых людях, на их чувствах, на их душах. Он проверял каждую теорию, каждую технику, каждый нюанс сюжета на реальных женщинах, наблюдая за их реакциями с отстраненным любопытством исследователя. А потом, словно фотоаппарат, фиксировал все эти эмоции в своих книгах. Это и был секрет притягательности его книг.

И теперь, чувствуя умиротворенное дыхание Эмили на своей груди, видя ее счастливую улыбку во сне, Виктор испытывал не любовь, не нежность, не раскаяние. Он испытывал чистейший, ледяной восторг триумфатора. Восторг художника, нашедшего идеальный материал. Восторг писателя, получившего наконец недостающий элемент. Этот день, эта череда точно выверенных ударов и ласк, эта сломленная и вновь собранная им кукла в его руках – все это складывалось в идеальную, захватывающую историю для книги. Книги о власти, о подчинении, о тончайших нитях, которыми можно управлять человеческой душой. И он был рад. Дьявольски, хладнокровно рад, ведь его муза была рядом, сломленная и обожающая. И ее эмоциями уже была написана первая глава его нового романа.

Глава 2: Рукопись, потерявшая контроль.

Дни, последовавшие за тем страшным вечером в кафе и той ночью, которая лживо обещала искупление, превратились для Эмили в сюрреалистический, головокружительный калейдоскоп. Ужас и боль, казалось, были заперты в отдельный отсек ее сознания, изолированный, но постоянно пульсирующий глухой угрозой. А на поверхности разворачивалось действо невиданной щедрости и ослепительного внимания со стороны Виктора. Он словно пытался компенсировать свою жестокость, но делал это с таким размахом, что сама компенсация становилась новым, удушающим витком контроля.

Он больше не кричал. Его голос снова обрел бархатные, обволакивающие интонации, взгляд лучился нежностью, а руки были полны даров. Но это была нежность удава, сжимающего кольца все туже, пока жертва не перестанет дышать. Это была забота паука, плетущего вокруг мухи сверкающую, но смертельную паутину. После того, как он физически и морально сломил ее первоначальное сопротивление, пробил брешь в ее защите, он перешел к следующей фазе – тотальному подчинению, закреплению своей власти не грубой силой, а изощренными манипуляциями, превращающими ее жизнь в роскошную, но герметичную тюрьму.

Началось с цветов. Не букеты – целый грузовик, доверху набитый алыми, как кровь, розами, прибыл к ее скромному дому ранним утром, перегородив улицу и вызвав переполох среди соседей. Это был жест такой оглушительной, такой театральной избыточности, что он граничил с абсурдом. Эмили, ошеломленная, стояла у окна, не зная, как реагировать. Но Виктор, появившийся следом с сияющей улыбкой собственника, уже знал.

«Нравится, любовь моя? Это все для тебя. Чтобы ты знала, как сильно я раскаиваюсь. Чтобы ты чувствовала себя королевой», – промурлыкал он, обнимая ее. А затем, когда первый шок прошел, и она пролепетала слова благодарности, он мягко, но настойчиво потребовал большего. «Скажи мне "спасибо", Эмили. Скажи это тысячу раз. Я хочу слышать, как ты благодарна. Я хочу видеть в твоих глазах, как сильно ты меня любишь после всего. Покажи мне. Докажи». И она, чувствуя себя нелепо, униженно, но боясь вызвать новый взрыв ярости, стояла посреди этого цветочного безумия и повторяла, как заведенная кукла: «Спасибо, Виктор. Спасибо. Я так тебя люблю. Спасибо». Он заставил ее превратить спонтанную радость от подарка в ритуал подчинения, в публичное подтверждение его власти над ее эмоциями. Роскошный жест стал инструментом унижения.

Это был его новый метод: экстремальные контрасты, оглушительные проявления любви, немедленно следующие за актами контроля или предшествующие им. Он снял для нее роскошную квартиру в центре города, с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом. «Ты не можешь больше жить в этой конуре, моя принцесса», – заявил он безапелляционно, словно ее прежняя жизнь была оскорблением для него. Он нанял стилистов, визажистов, которые должны были создать ей «новый образ», соответствующий его статусу. Но выбор одежды, макияжа, даже прически – все утверждалось им лично. Любая ее попытка высказать собственное мнение или предпочтение мягко, но решительно пресекалась: «Доверься мне, милая. Я лучше знаю, что тебе идет. Ты же хочешь выглядеть идеально для меня?». Ее тело, ее внешность становились холстом, на котором он рисовал свой идеал, стирая ее собственные черты.

Эмоциональные качели раскачивались с пугающей амплитудой. В один вечер он мог устроить ей сказочное свидание: полет на частном вертолете над ночным городом, ужин при свечах на крыше небоскреба, где играл струнный квартет только для них двоих. Он осыпал ее комплиментами, говорил о вечной любви, о будущем, о детях, рисовал картины их идеальной совместной жизни, чтобы Эмили пьянела от этой сказки и забывала обо всем, позволяя себе верить, надеяться, таять в его руках. Он пытался наполнить ее сердце эйфорией, благодарностью, ощущением, что вот оно – настоящее счастье, за которое стоило перетерпеть все. А на следующий день он мог превратиться в ледяную статую. Причиной могло стать что угодно: неосторожное слово, недостаточно восторженная реакция на очередной подарок, случайный взгляд на другого мужчину, звонок от старой подруги, который она осмелилась принять в его присутствии. Он не кричал, нет. Он использовал пытку молчанием. Отвечал односложно, смотрел сквозь нее, его лицо становилось непроницаемой маской. Или же применял тонкий, ядовитый сарказм, обесценивая ее чувства, ее мысли, ее саму. «Ты опять накручиваешь себя, Эмили. У тебя паранойя? Или тебе просто скучно, и ты ищешь повод для драмы?» – мог бросить он холодно, если она пыталась выяснить причину его перемены. «Я думал, ты умнее. Видимо, ошибся».

Эти приемы Виктор использовал уже десятки раз на своих других музах, по которым писал романы. Они вызывали у них панику, страх снова быть отвергнутой, снова увидеть ту ярость, которую они уже познали, что заставляли их лихорадочно искать причину его ярости в себе. Они прокручивали в голове каждое слово, каждый жест, виня себя во всем. Они начинали извиняться за то, чего не совершали, умоляли его о прощении, обещали быть «лучше», «внимательнее», «послушнее». И когда Виктор, наконец, «смягчался», одаривал их снисходительной улыбкой или нежным прикосновением, волна облегчения была настолько сильной, что затмевала все остальное, еще крепче привязывая их к этому мучительному циклу. Он дрессировал их, как животных, используя наказание и поощрение, пока их естественные реакции не заменились выученной беспомощностью и отчаянным желанием угодить.

Изоляция для Эмили становилась тотальной. Он убедил ее уволиться с работы. «Зачем тебе эта суета, милая? Я хочу, чтобы ты отдыхала, наслаждалась жизнью. Я позабочусь обо всем», – говорил он, лишая ее последнего бастиона независимости и финансовой самостоятельности. Все ее расходы теперь шли через него. Он выдавал ей деньги, как ребенку, контролируя каждую покупку. Старые друзья исчезли из ее жизни – Виктор находил тысячи причин, почему ей не стоит с ними видеться: они «плохо на нее влияют», «завидуют», «недостаточно умны» или «просто не нашего круга». Он подарил ей новый телефон, «более современный», на котором, как она позже поняла, были установлены программы отслеживания. Он знал, где она находится каждую минуту, с кем говорит, что пишет. Ее мир сузился до размеров их роскошной квартиры и тех мест, куда он решал ее повести.