Алекс Мореарти – Хроники Вечных: За границей безумия. Часть 1 (страница 6)

И вот результат этой злости. Он обещал ей крутое свидание после небольшой разлуки, и будто бы назло, в качестве наказания за ее недельное предательство, привел ее в самое убогое кафе в городе. Липкие столы, запах прогорклого масла, тусклый свет – это была его демонстрация власти. Он мог как вознести ее до небес, так и низвергнуть в грязь одним своим решением. Это был первый шаг его нового «замысла» – сломать ее прежнюю уверенность в его любви и начать лепить заново, уже под жестким, неприкрытым контролем.

А Эмили… судя по ее широко раскрытым, испуганным глазам и растерянному выражению лица, она все еще не понимала истинной подоплеки происходящего. Она выглядела совершенно сбитой с толку, как человек, которому только что сказали, что земля квадратная. По тому, как Эмили широко распахнула глаза, наполненные немым ужасом и непониманием, было очевидно: она оказалась в совершенно чуждом, пугающем мире, где привычные слова обрели зловещий, искаженный смысл. Ее лицо, еще недавно сияющее, теперь выглядело бледным и растерянным, словно у ребенка, заблудившегося в темном лесу. Она инстинктивно отодвинулась на скрипучем диванчике, создавая между собой и Виктором крошечное, почти иллюзорное пространство безопасности. Ее дыхание стало поверхностным, прерывистым.

Виктор заметил ее реакцию – не ту покорность, которую он ожидал, а зародыш паники. Это лишь подстегнуло его холодную решимость. Он не мог допустить, чтобы его материал проявлял признаки самостоятельного мышления или, хуже того, страха перед ним, а не благоговения перед его замыслом. Нужно было немедленно усилить давление, сломать остатки ее воли, пока они не окрепли.

Он снова наклонился вперед, его присутствие стало почти физически ощутимым, вторгающимся в ее и без того хрупкое личное пространство. Его голос, поначалу ровный, но с отчетливыми стальными нотками, начал резать тишину.

«Так вот, Эмили», – начал он, глядя ей прямо в глаза, его взгляд был тяжелым, пригвождающим. «Раз уж мы говорим о замысле… он требует немедленного воплощения. Никаких отсрочек. Никаких потом. Ты сейчас же отменяешь все свои жалкие планы на сегодня, какими бы они ни были».

На лице Эмили отразилось слабое подобие протеста, она едва заметно качнула головой, ее губы беззвучно шевельнулись, словно пытаясь вытолкнуть слово «но» или «я не могу».

«У меня… у меня были дела», – пролепетала она еле слышно, голос дрожал, как натянутая струна. Видно было, каких усилий ей стоило произнести даже эту простую фразу.

Виктор усмехнулся – короткий, злой звук без капли веселья. «Дела? Какие у тебя могут быть дела важнее этого?». Он презрительно кивнул на коробку, словно это был не подарок, а улика против нее. «Важнее нашего будущего? Важнее того, что я для тебя приготовил?».

Он повысил голос, и теперь в нем зазвучала неприкрытая, ледяная ярость. «Мы едем к тебе. Сейчас же. Ты примеришь это платье. Мы посмотрим, как оно сидит. Мы начнем создавать образ. Немедленно!».

«Но… зачем ко мне? Может, позже? Или где-нибудь еще?» – ее голос был тонким, как паутинка, готовая порваться. В ее глазах стояли слезы, она отчаянно моргала, пытаясь их сдержать. Но Виктору было все равно, ведь он хотел войти в ее личное пространство, стереть его в пыль, вторгнуться туда, чтобы окончательно утвердить свою власть. И из-за того, что какая-то скромная простушка не хочет ему поддаваться, как все другие, с которыми он раньше встречался, взбесило его окончательно, как тогда, на презентации.

Он ударил ладонью по столу. Не сильно, но звук получился резким, отвратительным в этой гнетущей тишине. Посуда на столе дребезгнула. Эмили вздрогнула всем телом и вжалась в спинку дивана так сильно, что казалось, хотела слиться с потертым кожзаменителем.

«Зачем?!» – заорал он, и несколько посетителей за соседними столиками испуганно обернулись. Но Виктору было плевать. Его лицо исказилось от гнева, превращая его из красивого мужчины в уродливую маску ярости. «Ты еще спрашиваешь "зачем"?! Ты смеешь спрашивать меня "зачем"?!».

Он вскочил на ноги, нависая над ней. Эмили съежилась под его взглядом, закрыв лицо руками, плечи ее мелко дрожали. Она была похожа на затравленного зверька, загнанного в угол.

«Ты сама во всем виновата! Ты!» – его голос гремел, отскакивая от грязных стен. «Ты думаешь, я хотел этого?! Думаешь, мне нравится сидеть в этой дыре?! Думаешь, мне приятно видеть твое кислое, непонимающее лицо?!».

Он сделал паузу, чтобы его слова впились в нее поглубже, затем продолжил, понизив голос до яростного, шипящего шепота, что было еще страшнее крика:

«Это ты меня довела! Своим поведением! Своей неделей молчания! Ты хоть представляешь, что я чувствовал, когда ты не отвечала?! Когда ты кормила меня этими жалкими отписками про "важные дела" и "плохое настроение"?!».

Он снова повысил голос до крика: «Отвечала бы ты мне сразу! Нормально отвечала! Как должна! Ничего бы этого не было! Мы бы сейчас сидели в лучшем ресторане города! Я бы дарил тебе это платье с улыбкой! Но ты все испортила! Ты разрушила гармонию! Ты показала свое неуважение! Свое наплевательское отношение!».

Он обрушивал на нее обвинения, как камни. Это был классический газлайтинг, перекладывание вины в самой жестокой форме. Эмили уже не пыталась возражать. Она тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Она выглядела абсолютно раздавленной, беззащитной и потерянной. Все ее пьяное от счастья настроение рушилось на глазах под градом его ярости и обвинений.

«Так что никаких "но"! Никаких дел! Никаких позже!» – прорычал Виктор, наклоняясь так низко, что она чувствовала его горячее, злое дыхание. «Мы едем к тебе. Сейчас. И ты сделаешь все, как я сказал. Ты поняла меня?! Ты. Поняла. Меня?!».

Он требовал ответа, но Эмили могла только слабо кивнуть сквозь слезы, не в силах поднять на него взгляд. Ее сопротивление было сломлено. Виктор был доволен, ведь видел в ней, что хотел: страх перед его гневом, смешанный с чувством вины, которое он так искусно в ней посеял… он видел ее полностью парализованную. Монстр сбросил маску и видел, как его жертва напугана, чтобы даже подумать о бегстве. Он ловил не мысленный для здорового человека кайф, что девушка, от которой сходят с ума парни, была готова ему подчиняться.

И хоть не все шло так, как Виктор планировал, но он умел быстро анализировать ситуации и подстраиваться под них. Прямо сейчас любой посмотревший на Эмили захочет вышвырнуть Виктора из ресторана, а ее долго и трепетно жалеть, но уже в 12 часов ночи, когда бархатная тьма обволакивала ее комнату, на лице Эмили, утопающая в объятиях Виктора, расцветала маска блаженства – такая чистая, такая обманчиво безмятежная, словно вытканная из лунного света и забвения. Глядя на нее, прильнувшую к его телу, словно к единственному спасительному острову в бушующем океане, невозможно было поверить, что всего 12 часов назад ее душа была растоптана, ее воля сломлена, ее сама суть подвергнута жесточайшей эмоциональной вивисекции. Она казалась фарфоровой куклой, которой неведомы трещины, оставленные на ее поверхности безжалостной рукой. Будто ластиком невидимой силы, из ее памяти было будто стерто воспоминание о том, как Виктор после ее едва слышного отказа, ударил ее ладонью по лицу. Она будто забыла, как почувствовала во рту вкус своей крови, смешавшийся с горечью непролитых слез.

Она будто забыла, как Виктор с непроницаемым лицом властелина мира, небрежно отсчитывал купюры девушке-баристе, чьи глаза метались, полные страха и жадности. Пара мгновений, шелест банкнот, тихий приказ – и вот уже запись с камер наблюдения, немой свидетель его животной ярости, испаряется, словно ее и не было. Деньги. Этот всемогущий инструмент, которым Виктор перекраивал реальность по своему усмотрению, стирая неугодные факты, покупая молчание, создавая иллюзии. Одним движением, одним презрительным взмахом кошелька он аннигилировал только что совершенное насилие, вычеркнул его из хроник бытия, оставив лишь фантомную боль на ее щеке и звенящую пустоту в ушах. Он был не просто мужчиной рядом с ней – он был демиургом ее крошечной вселенной, хозяином ее судьбы, ее страхов, ее настоящего и будущего.

Она будто бы забыла о поездке в такси. О давящей, свинцовой тишине, нарушаемой лишь урчанием мотора и его ровным дыханием. Он велел ей молчать. Не потому, что был зол – нет, злость была инструментом, который он уже использовал и отложил в сторону. Он велел молчать, потому что его разум был занят. Занят не ей, не ее унижением, не ее болью. Он думал о своей рукописи. О словах, которые лягут на бумагу, о сюжете, в котором она, Эмили, уже играла главную роль – роль жертвы, марионетки, объекта его изощренных психологических экспериментов. Ее реальные слезы должны были стать чернилами для его вымышленных страданий. Ее дрожь – вдохновением для описания чужого ужаса. В этой тишине он уже предвкушал, как ее растоптанная душа расцветет на страницах его будущего бестселлера.

Она будто забыла, как Виктор, едва переступив порог ее квартиры, прошел к ее гардеробу с видом завоевателя, ступающего на покоренную землю, и как его руки, те самые руки, что сейчас нежно обнимали ее, безжалостно вышвыривали ее вещи – ее платья, блузки, свитера, каждый из которых хранил частичку ее самой, ее воспоминаний, ее скромных радостей. Вещи летели на пол, как мусор, как ненужный хлам. И когда она попыталась возразить, ее снова встретила его ладонь. Второй удар. Не такой яростный, как первый, но оттого не менее, а может, и более страшный – холодный, расчетливый, утверждающий его абсолютную власть. «Выброси все это на помойку» – прошипел он, и его голос был подобен зимнему ветру. А потом – пачка денег, брошенная ей в лицо. Небрежно, словно подачка. «Купишь то, что завтра утром пришлет моя помощница. Ты достойна лучшего».