Алекс Мореарти – Хроники Вечных: За границей безумия. Часть 1 (страница 10)

Виктор остановился недалеко от входа, позволив толпе немного сомкнуться вокруг них, создавая импровизированную сцену. Его рука все так же властно покоилась на талии Эмили, прижимая ее к себе, демонстрируя свою неоспоримую принадлежность. Он обвел собравшихся медленным, оценивающим взглядом, в котором читалось удовлетворение хищника, знающего свою силу. Затем его губы тронула та самая улыбка – не теплая, не искренняя, а улыбка коллекционера, представляющего публике свое последнее, самое ценное приобретение.

Он чуть приподнял руку, призывая к тишине, хотя она и так уже почти установилась. Голос его прозвучал негромко, но отчетливо, проникая в каждый уголок замершего пространства.

«Господа, дамы…» – начал он, делая театральную паузу и чуть сильнее притягивая к себе Эмили, которая стояла рядом, словно изящная, но безжизненная статуя, с заученной улыбкой и взглядом, прикованным к его лицу. «Позвольте представить… Моя Галатея!».

Слово «Галатея» прозвучало с особым нажимом, с откровенной отсылкой к мифу о скульпторе Пигмалионе, оживившем свое творение. В его устах это было не комплиментом, а констатацией факта – он видел себя творцом, а ее – своим созданием, ожившей статуей, обязанной ему своим существованием в этом мире.

Он окинул Эмили быстрым, почти собственническим взглядом сверху вниз, задержавшись на ее лице, на блеске в глазах.

«Еще необработанный алмаз, разумеется,» – продолжил он с той же улыбкой коллекционера, обращаясь уже ко всей аудитории, но говоря так, словно делился профессиональным секретом с коллегами-оценщиками. – «Но какой потенциал для сюжета, не находите?»

В зале пронесся легкий шепоток. Слово «сюжет» из уст знаменитого писателя Виктора Хорста, примененное к живой женщине рядом с ним, звучало двусмысленно и даже жутковато. Он не говорил о ней как о личности, как о партнере. Он говорил о ней как о материале для творчества, как о персонаже, которого он собирается развивать на глазах у изумленной публики.

«Наблюдать за ее трансформацией будет… увлекательно,» – заключил он, снова переводя взгляд на Эмили, словно оценивая предстоящий объем работ. Он говорил о ней так, будто ее самой здесь не было, будто она была лишь объектом обсуждения, предметом, чья судьба и развитие полностью зависят от его воли и мастерства. Он превращал ее жизнь, ее адаптацию к этому новому, чуждому миру в публичное зрелище, очередной акт в драме его собственной жизни.

Эмили стояла неподвижно, ее улыбка не дрогнула, взгляд оставался прикованным к Виктору, как он и приказал. Она слышала эти слова, она понимала их унизительный подтекст, но ее лицо оставалось непроницаемой маской. Она была Галатеей, которой не положено иметь чувств или возражений. Она была алмазом, ожидающим огранки. Она была сюжетом, который будет написан его рукой.

В глазах окружающих читалось разное: любопытство, цинизм, у некоторых женщин – тень сочувствия, быстро сменившаяся завистью к ее красоте и положению рядом с самим Хорстом. Мужчины смотрели с интересом ценителей, кто-то – с откровенным восхищением ее внешностью, кто-то – с уважением к Виктору, который в очередной раз доказал свое умение получать все, что захочет. Никто не осмелился задать вопрос или высказать сомнение. Виктор Хорст представил свой новый экспонат, и публика приняла это как данность, как очередной штрих к его легенде. Представление продолжалось, и Эмили, его Галатея, его необработанный алмаз, его живой сюжет, молча играла свою роль в центре этой безжалостной сцены.

В современном мире, где внимание стало самой дефицитной и дорогой валютой, чистый талант редко пробивает себе дорогу к вершине без мощной артиллерийской поддержки. Успешными зачастую становятся не самые одаренные, а те, кто громче всех о себе заявляет, те, кто умеет плести интриги, создавать шум, заставлять публику – неважно, с восхищением или с ненавистью – обсуждать себя. Это негласный закон игры, сложная маркетинговая стратегия, где личность автора порой значит больше, чем его произведения. Создание мифа, управление репутацией, антирепутацией, провокация – вот инструменты, которыми куется громкая слава.

И Виктор Хорст постиг эту истину досконально. Его путь к литературному Олимпу был вымощен не только страницами бестселлеров, но и тщательно срежиссированными скандалами. Он не просто писал книги – он создавал вокруг себя непрекращающееся шоу. Каждый его новый роман сопровождался появлением новой "музы", новой красивой, часто молодой женщины, которую он выводил в свет, намекая на глубокую связь и источник вдохновения. Но это было лишь частью игры.

Настоящий шум поднимался вокруг того, как он обращался с этими "музами". Виктор не боялся, более того – он культивировал образ абсолютного доминатора. На публике он мог вести себя с девушками подчеркнуто покровительственно, иногда – снисходительно, а порой – почти пренебрежительно, будто они его рабыни, красивые игрушки, не имеющие собственной воли. Он не стеснялся транслировать идею, что в его мире, в его доме, он – единственный хозяин, а женщины рядом – лишь куклы, призванные украшать его жизнь и подчиняться его правилам.

Огромная часть общества, особенно феминистски настроенная публика и либеральные критики, его за это ненавидела. Его обвиняли в мизогинии, в пропаганде патриархального насилия, в моральном уродстве. Но парадокс заключался в том, что эта ненависть работала на него. О нем спорили, его обсуждали на ток-шоу, о нем писали не только в литературных, но и в скандальных колонках. Людям стало безумно интересно: что же это за монстр, этот Виктор Хорст, который смеет так открыто оскорблять и унижать женщин на публике? Как он ведет себя с ними дома, за закрытыми дверями? Что происходит с его "музами" после того, как он представляет миру следующую?

Любой хайп – это тоже хайп, даже самый грязный. Виктор это прекрасно понимал и виртуозно этим пользовался. Негативное внимание продавало его книги не хуже, а порой и лучше, чем хвалебные рецензии. Он стал воплощением "плохого парня" от литературы, гения со сложным, порочным характером, и этот образ завораживал.

И вот сейчас, на этом блестящем рауте, его заявление о "Галатее", о "необработанном алмазе", его снисходительная улыбка коллекционера – все это было не случайной оговоркой или неловкостью. Это был очередной, тщательно просчитанный ход в его многолетней игре. Но публично унизить и, по сути, втоптать в грязь именно Эмили здесь и сейчас было его главной тактической задачей на вечер. Он хотел продемонстрировать нечто большее, чем просто свою власть над конкретной женщиной.

Он хотел послать сигнал всему этому миру – критикам, завистникам, конкурентам, всем тем, кто шептался за его спиной. Он хотел показать: смотрите, даже те, кто потенциально может меня раздражать (а наивность и чистота Эмили, контрастирующие с его цинизмом, вполне могли быть таким раздражителем), даже те, кто гипотетически мог бы иметь свое, альтернативное мнение – все они, рано или поздно, подчиняются моей воле. Я ломаю их и переделываю под себя. Моя Галатея будет такой, какой я захочу ее видеть.

Это была демонстрация абсолютного контроля. Не только над женщиной рядом, но и над ситуацией, над публикой, над своей собственной легендой. Он хотел показать, что все здесь, в его вселенной, контролирует он, и любой, кто посмеет встать на его пути или бросить ему вызов, будет так же публично сломлен и превращен в часть его грандиозного, пугающего спектакля. Эмили была лишь инструментом, живым доказательством его неограниченной власти.

Представление публике "Галатеи" было лишь первым актом. Для Виктора Хорста настоящее, неестественное наслаждение начиналось не под светом софитов, а в тени кулис его тщательно выстроенного мира. После того как волна первого ажиотажа схлынула, и гости разбились на группы, обсуждая увиденное, Виктор, обменявшись парой ничего не значащих фраз с кем-то из критиков и одарив ледяной улыбкой подбежавшего фотографа, наклонился к Эмили.

«А теперь, моя дорогая, тебе нужно пообщаться с моими ближайшими друзьями, – его голос был тихим, почти интимным, но приказ звучал недвусмысленно. – Они вон в той комнате, я тебя с ними познакомлю. Будь мила. Они хотят познакомиться с тобой поближе».

Эмили едва заметно вздрогнула, но послушно кивнула, ее заученная улыбка на мгновение дала трещину, обнажив страх, прежде чем снова встать на место. Она медленно направилась в указанном направлении, чувствуя на себе его взгляд, прожигающий спину.

Виктор проводил ее взглядом, и в его глазах вспыхнул тот самый зловещий огонек предвкушения, который он испытывал все другие разы, когда проделывал этот ритуал. Это было одно из его самых извращенных удовольствий! Отправлять своих "муз", своих временных кукол, в пасть к его ближайшему кругу – группе циничных, пресыщенных мужчин, таких же хищников, как и он сам, пусть и рангом пониже. Он знал, что произойдет дальше. Его "друзья" будут осматривать его новую игрушку, как оценщики на аукционе. Будут любоваться ею с тем особым, сальным блеском в глазах, который он так хорошо знал. А потом начнутся прикосновения. "Случайные", "дружеские" касания руки, плеча, талии… А потом и более смелые – кто-то мог "невзначай" коснуться ее груди, кто-то – шлепнуть или сжать ее задницу, проверяя "качество". Щупать везде, где им заблагорассудится, под видом восхищения или шутки.