Алекс Мореарти – Хроники Вечных: За границей безумия. Часть 1 (страница 11)

И самое сладостное для Виктора было знание: девушки не смели им отказать. Они застывали, терпели, возможно, пытались изобразить смущение или даже улыбку, потому что знали цену неповиновения. Один неверный шаг, одна жалоба – и Виктор мог лишить их всего: роскошной жизни, внимания прессы, иллюзии значимости, всех тех благ, которые он им давал. Он мог щелчком пальцев вернуть их в ту безвестность, из которой вытащил, лишив той мимолетной популярности, которую они никогда бы не обрели сами.

Он ловил извращенный кайф от того, что его друзья могли щупать его кукол, рассматривать их, словно товар, но при этом прекрасно понимали – на большее у них нет права. Она – его собственность. Он позволял им прикоснуться к его сокровищу, но только для того, чтобы подчеркнуть свою абсолютную власть. Так он показывал этим парням, кто в их стае главный альфа, кто обладает самыми ценными трофеями и может распоряжаться ими по своему усмотрению. А самих девушек это унижение подчиняло с еще большей силой, ломало их волю, втаптывало их самооценку в грязь.

И он знал, что потом, после таких манипуляций, стоило лишь устроить короткую, но интенсивную "любовную атаку" – подарить дорогой подарок, прошептать пару нежных слов, устроить страстную ночь – и все. Сломанные, униженные, а затем внезапно обласканные, девушки порабощались окончательно, попадая в ловушку эмоциональных качелей, привязываясь к своему мучителю на всю жизнь или до тех пор. Начиная встречаться с новой музой, Виктор больше не разу не вспоминал предыдущую, зато они не могут от него отойти, как от самого сильного наркотика, от которого ломка идет всю жизнь. И несмотря на все унижения от него, к Виктору они испытывают только любовь и не бывалых размеров ревность, видя его по телевизору с новыми музами.

Не знаю, для кого, но для меня это неудивительно, и не разу не странное, ведь главная функция бессознательного по защите психики – это стирание плохих воспоминаний. Буквально три дня назад мне удаляли зуб мудрости. Боль была адская, несмотря на "тонну" анестезии. Тем вечером я помнил в голове ту боль, которую испытывал, мысленно мог ее еще раз испытать, но на следующий день забыл ее. Даже ради эксперимента пытался вспомнить ее, испытать, и не смог. Бессознательное, то, над чем у человека нет контроля, выжгло те нейроны, в которых записалась информация об этой ужасной боли. А после эмоционального насилия, при котором эмоциональная боль в десятки раз превышает любую физическую, ведь она происходит без конца 24/7, за исключением сна, психика стирает большую часть воспоминаний мук своих палачей, чтобы просто не сойти с ума. Поэтому девушки так часто возвращаются к своим мучителям, потому что просто забывают все то плохое, что они им делали, но помнят все хорошее, из-за чего их любили, ведь хорошее никогда не забывается.

Виктор медленно отпил шампанское, его взгляд скользил по залу, но мысли были уже там, у камина, с Эмили и его "друзьями". Он радовался предстоящему спектаклю, тому, как он сейчас зайдет к ним, небрежно прервет эту сцену унижения и снова продемонстрирует свою власть – и над ними, и над Эмили.

Он поймал взгляд одного из самых назойливых журналистов из желтой прессы, подозвал его легким кивком. «Скучаете? – Виктор улыбнулся своей самой опасной улыбкой. – Не стоит. Потерпите еще немного. Через пару минут я удивлю вас всех так, как не удивлял никогда. Обещаю, этот вечер будут обсуждать годами».

Сказав это достаточно громко, чтобы слышали и другие репортеры, он развернулся и уверенным, пружинистым шагом направился к неприметной двери из темного дерева с золотой табличкой. В Золотую VIP-комнату, святая святых этого вечера, куда можно было попасть только по личному приглашению Виктора Хорста или его самых доверенных лиц. И откуда нельзя было выйти без его разрешения. Ловушка захлопывалась. Представление переходило в следующую, еще более мрачную фазу.

Виктор подошел к тяжелой дубовой двери Золотой VIP-комнаты с чувством триумфатора, предвкушающего десерт после основного блюда. Этот вечер, тщательно спланированный им, должен был стать еще одним мазком на холсте его легенды – демонстрацией абсолютной власти, очередным актом в пьесе под названием "Великий и Ужасный Хорст". Он ожидал увидеть привычную картину: его свита, его так называемые друзья, окружают его последнюю "музу", отпуская сальные шуточки, позволяя себе вольности под одобрительным взглядом хозяина положения, пока девушка стоит, сломленная и покорная. Это был его ритуал утверждения доминантности.

Но этот вечер, который должен был стать очередным его "произведением", венцом его манипулятивной стратегии, стал для него самым сильным ударом по самооценке, самым болезненным унижением в жизни. Моментом, когда его раздутое "Я" с оглушительным треском смешалось с плинтусом, когда все, кого он считал ниже себя, вдруг увидели – а король-то голый.

Он повернул тяжелую позолоченную ручку, предвкушая увидеть затравленный взгляд Эмили и самодовольные ухмылки своих приятелей. Дверь бесшумно отворилась.

И Виктор застыл на пороге, как громом пораженный.

Картина, открывшаяся ему, была полной противоположностью его ожиданиям. Комната была наполнена смехом – громким, искренним, почти истерическим. И центром этого смеха была она. Эмили. Та серая мышка, которую, как он был уверен, он выдрессировал до состояния безвольной куклы, сейчас стояла в центре комнаты, непринужденно опираясь на спинку дорогого кресла, с бокалом шампанского в руке. И это была вовсе не мышка.

Перед ним была дикая, опасная гиена, или, может, язвительная сирена, опьяняющая своей дерзостью. В ее глазах плясали черти, на губах играла ядовито-сладкая улыбка, а вся ее поза излучала уверенность и какой-то новый, раскованный магнетизм. Она была веселая, харизматичная, в сто раз сексуальнее, чем та напряженная статуя, которую он вывел на ковровую дорожку всего полчаса назад. Это был совершенно другой человек.

И она не просто веселилась. Она целенаправленно рушила его власть над его же друзьями, рассказывая им то, чего они никогда не должны были узнать. Она делилась секретами его домашней жизни, его слабостями, его смешными и жалкими привычками.

Виктор услышал обрывок фразы, произнесенной ее звонким, теперь уже насмешливым голосом:

«…а потом он три дня не мог найти вдохновение для новой главы, понимаете? Три дня! Ходил по дому в шелковом халате – том самом, который, он думает, делает его похожим на лорда Байрона, а на деле – на стареющего сутенера, – и декламировал вслух собственные старые тексты, видимо, пытаясь вызвать музу методом самоцитирования. Закончилось тем, что он обвинил кота в краже гениальной идеи и полночи гонялся за ним со шваброй, пытаясь убить. Просто прикиньте – обвинил кота в своей неудаче. А на следующий день говорил мне, что он круче Наполеона!».

Взрыв хохота от его "друзей" – Макса, циничного издателя, и Льва, вечно ищущего выгоды продюсера. Они давились смехом, хлопая себя по коленям.

«Серьезно? Виктор и швабра?» – выдавил Макс сквозь смех.

«О, это еще не все! – Эмили сделала глоток шампанского, ее глаза блеснули. – Вы же знаете, как он гордится своим образом неприступного интеллектуала? Так вот, его любимое чтиво перед сном – это форум анонимных аквариумистов. Он там под ником "ПовелительГуппи69" спорит до хрипоты о правильном корме для неонов. Говорит, это помогает ему переключить мозг. Наверное, с режима "гений" на режим "знаток рыбьих какашек"».

Снова хохот, еще громче прежнего. Лев едва не упал с диванчика.

«А его железная воля и контроль над всем? – продолжала Эмили, понизив голос до заговорщического шепота, и мужчины подались вперед. – Попробуйте спрятать его любимую серебряную ложечку для йогурта. Просто попробуйте. Вы увидите такого альфу, что будете потом психотерапевту рассказывать. Он способен устроить скандал вселенского масштаба из-за ложечки! Представляете, какой сюжет для его следующего глубокого психологического романа – "Трагедия пропавшей ложки"?»

Она сделала паузу, обводя смеющихся мужчин взглядом, в котором читалось презрение, но не к ним, а к тому, кто стоял сейчас невидимый в дверях.

«Или вот еще, про его непревзойденное мастерство соблазнителя, о котором он так любит намекать… Знаете, иногда мне кажется, что он больше возбуждается от вида идеально отсортированных по цвету носков в своем ящике, чем от… ну, вы понимаете. Главное – порядок! Даже в сексе у него все должно быть по полочкам. Буквально. Однажды он прервал секс, чтобы поправить свою картину на стене, которая висела не по фэншую. Очень романтично, скажу я вам. У него падал, когда его портрет смотрел на него под кривым углом».

Мужчины уже не просто смеялись, они выли от хохота. Они смотрели на Эмили с восхищением и азартом, как на человека, осмелившегося сказать то, о чем они, возможно, сами боялись даже подумать. Она не просто рассказывала байки – она методично, шутка за шуткой, оскорбляла его мужское эго по самым больным точкам: контроль, гениальность, сексуальность, имидж. Она показывала им не титана Виктора Хорста, а мелочного, смешного, неуверенного в себе человечка в дорогом костюме.

И Виктор стоял в дверях, белый как полотно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Смех его "друзей", направленный не на его очередную жертву, а на него самого, звучал как похоронный марш по его самолюбию. Его Галатея не просто ожила – она оказалась монстром Франкенштейна, восставшим против своего создателя. И этот монстр был дьявольски обаятелен и смертельно опасен. Вечер переставал быть его триумфом. Он превращался в его публичную казнь.