Алекс Мореарти – Хроники Вечных: Сон в день рождения. Часть 2 (страница 4)

Тишина, повисшая после ухода Билла и Сэма, стала плотной, почти осязаемой. Том придвинулся ближе, слишком близко. Его колено почти касалось ее бедра, и Ванесса почувствовала, как волна непонятной тревоги поднялась в груди. Он молчал, собираясь с духом, его взгляд блуждал по ее лицу, рукам, скатерти – куда угодно, только не в глаза.

Наконец, он заговорил, голос был приглушен, словно он боялся, что стены услышат его тайну. Сначала – об Иоане. Том рассказал, как четыре дня назад, ожидая Ванессу на раскаленной от солнца парковке у торгового центра, он увидел его – жалкого, пьяного, валяющегося в пыльных кустах, словно выброшенная вещь. Рассказал, как отец, пуская пьяные слезы, лепетал о любви к ним, сыновьям, лез обниматься своими грязными руками, от которых пахло перегаром и безысходностью.

– Он твердил, что любит нас больше жизни, – Голос Тома дрогнул, в нем слышалась не только боль, но и темная ревность, которую он сам в себе ненавидел. – А потом я спросил про выпивку… просто спросил, почему он так себя губит. И он… он взбесился. Стал кричать, что я сопляк, что это не мое дело, гнал меня прочь…

Он замолчал, сглотнув комок в горле. Его кулаки на коленях сжались так, что костяшки побелели.

– Я потом… я сидел на ступеньках у входа, наверное, час… и просто ревел. Как дурак. Прямо там, у всех на виду.

Это было четыре дня назад. Четыре дня он носил эту тяжесть в себе, не делясь с ней, с той, кому, казалось бы, должен был рассказать в первую очередь. Ванессе стало не по себе от этой запоздалой откровенности.

– Томми… милый, почему же ты молчал? Почему сразу не рассказал мне об этом? – Ее голос был полон искреннего участия, но и легкой растерянности.

Том поднял на нее глаза, и в них была такая смесь обиды, стыда и отчаянной, болезненной любви, что Ванессе стало трудно дышать.

– Я обижен на тебя – Слова прозвучали как обвинение, как стон. – Мне… стыдно. За тебя стыдно. Я просто… я не знаю, как с тобой говорить после всего.

Ванесса замерла, ее лицо выражало полное недоумение.

– В каком смысле? Я не понимаю… На что ты обижен? Что я сделала?

– За прошлую неделю! – Его голос резко взлетел вверх, срываясь от невыносимой боли и ревности, которую он больше не мог сдерживать. – У тебя было четыре мужика! Четыре! – Он почти выплюнул это слово, подняв четыре пальца, словно предъявляя неопровержимую улику ее предательства – предательства его чувств, его надежд. Он смотрел на нее с мучительной надеждой услышать опровержение, объяснение, которое могло бы хоть немного унять огонь, пожиравший его изнутри. – И это только за одну неделю! Ты стала известнее любой голливудской звезды в этом городишке! Думаешь, я не знаю?! Думаешь, мне приятно?! Знаешь, что у меня спросили какие-то ублюдки на парковке, когда я там стоял, ждал тебя, как идиот?

Его грудь тяжело вздымалась, лицо пылало.

Ванесса смотрела на него широко раскрытыми, испуганными глазами.

– Не… не знаю, Томми… Что они спросили?

– Они спросили, как у тебя дела! И просили передать тебе привет! От них! Понимаешь?! Они говорили так, будто… будто ты принадлежишь всем! Будто каждый может… – Он осекся, не в силах произнести то, что рисовало его воспаленное воображение, то, что сводило его с ума от бессильной ярости и желания.

Слова Тома, острые, как осколки стекла, вонзились в Ванессу, и волна густого, горячего смущения залила ее лицо, шею, подступила к самому сердцу. Она никогда… никогда не говорила с парнями о своей жизни. Ее личная жизнь была ее тайной гаванью, ее хрупким щитом от боли прошлого. Она и представить не могла, что ее отчаянные попытки залечить разбитое сердце, бросаясь в объятия случайных мужчин, словно в ледяную воду, могут так болезненно рикошетить по парням. Она увидела в его глазах – или ей так показалось – тень стыда за нее, и от этой мысли ее собственное сердце сжалось в тоскливый комок.

Какая ирония. Какая слепая, трагическая ошибка. Она приняла его ярость, его кипящую, собственническую ревность за стыд. Она не ведала, что каждый ее новый любовник был для Тома личным врагом, узурпатором, занявшим место, которое он сам жаждал занять всеми фибрами своей искалеченной души. Он ненавидел их лютой ненавистью, ежесекундно мечтая оказаться на их месте, прожить их жизнь, хотя бы на одну ночь, лишь бы быть с ней, касаться ее, обладать ею так, как, по его убеждению, на нее имела право только его кровь, его плоть. Но Ванесса… она и на тысячную долю не могла вообразить бездну этой всепоглощающей любви-одержимости.

И потому, движимая благим, но совершенно неверным намерением, она решила объясниться. Успокоить его, как ей казалось, развеять его тревоги. Она не знала, что ему нужны были не жалкие оправдания ее мимолетных связей, а слова, которые перевернули бы мир: признание, что она без ума от него, обещание, что теперь они будут вместе, всегда, вдвоем, против всего света.

– Том, посмотри на меня, – ее голос дрогнул, но она постаралась придать ему твердость. – Кого ты видишь?

– Эмм… в смысле? – Он моргнул, сбитый с толку этой внезапной сменой темы, его внутренняя буря на мгновение затихла перед ее вопросом.

– В прямом, Том. Кого ты видишь перед собой? Ответь честно.

– Эмм… – Он запнулся, слова застряли в горле, взгляд метнулся к ее губам и тут же испуганно вернулся к глазам. – Ну… Тебя. Ванессу. – Последнее слово прозвучало глухо, почти сдавленно.

– Ты не понял меня, Том, – Ванесса издала короткий, нервный смешок, пытаясь разрядить обстановку. Но этот смех ударил Тома под дых. В его голове мгновенно взорвались горькие, ядовитые вопросы: «Почему она смеется?! Я обвиняю ее в том, что она спит со всем городом, а она смеется?!», «Почему эти чужие, безликие мужики могут касаться ее, а я – нет?! Почему не я?!»

– Попробуй еще раз, – продолжила Ванесса, не замечая бури в его глазах. —Просто смотри на меня. Кто перед тобой?

– Ну… я… я не знаю, – выдавил Том, его голос стал еще более неуверенным, словно он боялся произнести неправильное слово, которое разрушит этот хрупкий, напряженный момент.

Ванесса глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– Девушку, Том. Ты видишь перед собой девушку. – Она сделала паузу, обвела его взглядом, в котором смешались какая-то новая, непонятная ей самой робость. – И хочу заметить, очень красивую! – Она сказала это с легким вызовом, но тут же смутилась собственных слов. – Мне… мне ужасно стыдно, Томми, и невероятно неловко говорить с тобой об этом. Поверь. Но раз уж ты… раз ты начал думать, что твоя я… – она запнулась, подбирая слова, – что я какая-то шалава… то мне придется объясниться. Другого выхода я не вижу.

Глубоко вздохнув, словно ныряя в ледяную воду, Ванесса продолжила. Ее голос стал тише, но в нем звенела сталь пережитой боли.

– Иоан… он не живет здесь уже три года. Целых три года, Том. У него теперь своя жизнь, свои… собутыльники. Друзьями их назвать язык не поворачивается. Они просто пьют. Днями напролет, неделями, пока не свалятся. – Она горько усмехнулась. – Он… он страшно обидел меня, Том. Не просто обидел – он растоптал что-то внутри. Когда началось это пьянство, он стал поднимать на меня руки. Сначала просто толчки, потом удары… с каждым разом все злее, все жесточе. Он перестал быть человеком. Он… он стал вонять, понимаешь? Как ходячая помойка, как канализация. Я мечтала лишь о том, чтобы спать на другой кровати, в другой комнате, подальше от этого запаха, от его храпа, от его пьяного бреда… о каком сексе могла идти речь?

Том густо покраснел. Его щеки вспыхнули огнем смущения, которое боролось с нездоровым, жадным любопытством. У него никогда не было девушки, и сам разговор о сексе – особенно с Ванессой – заставлял его чувствовать себя неловко, почти грязно. Но в то же время, каждая ее фраза притягивала его, как магнит, заставляя ловить каждое слово, впитывать ее боль, ее откровенность, которая казалась ему чем-то интимным, почти запретным, предназначенным только для его ушей.

– …он меня унижал, – голос Ванессы снова дрогнул, зазвучал надтреснуто, – он меня избивал… Я молчала. Я не хотела, чтобы вы… чтобы вы потеряли последнее уважение к отцу. Чтобы ваша жизнь было отравлено этой грязью.

Ванесса никогда бы не решилась на это признание, будь она трезва. Но несколько рюмок водки развязали язык, выпустили на волю призраков прошлого.

– Он… он заставлял меня… заставлял заниматься сексом с собой. Против моей воли. Он меня насиловал. Грязный, потный, вонючий. А потом… потом я просто больше не смогла. Я вышвырнула его. Сказала, чтобы ноги его больше не было в этом доме. Я его ненавижу, Том. Каждой клеточкой ненавижу. И видеть его больше не хочу. Никогда.

Она замолчала, тяжело дыша. Потом подняла на него глаза, и в них блеснул вызов.

– Но я девушка, Том. Понимаешь? Женщина. Мне нужен мужчина. Мне всего тридцать восемь! Я, черт возьми, прекрасно выгляжу! Я могла бы быть моделью, сука! – Ее голос окреп, в нем появилась звенящая нота обиды. – И что ты предлагаешь?! Чтобы я заперлась в четырех стенах, обложилась подушками и смотрела дурацкие сериалы про домохозяек?! Чтобы я похоронила себя заживо, отказалась от элементарного женского желания, потому что тебе стыдно?!

Она повысила голос, почти срываясь на крик. Ее взбесило это обвинение в распутстве, эта слепота, это нежелание заглянуть за фасад, увидеть кровоточащую рану в ее душе.