Алекс Мореарти – Хроники Вечных: Сон в день рождения. Часть 2 (страница 3)

Билл сел напротив брата, на другой конец длинного стола, и тут же незаметно бросил под стол Семи кусок запеченного куриного бедрышка – уже пятый за этот вечер. Пес мгновенно проглотил угощение и, тяжело дыша, высунул розовый язык, преданно глядя на хозяина в немом ожидании добавки. К сожалению для Семи, это был весь его арсенал по выпрашиванию еды.

– Ванесса, ты истинная волшебница! Какой стол… просто королевский пир, – с искренней благодарностью в голосе произнес Том, щедро наполняя тарелку ароматным мясным салатом. Его юношеское лицо на мгновение осветилось удовольствием.

– Пожалуй, ты прав, – с легким, почти девичьим смущением отозвалась Ванесса. Тепло разлилось в груди от его слов, хотя она и знала себе цену как хозяйка. Ей было бесконечно дорого слышать это от Билла, особенно сегодня. – Это ведь ваш последний вечер семнадцатилетних. Всего час – и вы перешагнете порог взрослой жизни… День, отмеченный такой чертой, нельзя не встретить по-царски.

– А сейчас мы, по-твоему, кто? Младенцы? – с набитым ртом, едва ворочая языком, пробормотал Том, активно работая челюстями над салатом. В его тоне слышалась привычная мальчишеская бравада, но что-то еще пряталось глубже.

– Ах, Томми… – В голосе Ванессы прозвучала нежность, окрашенная тенью неизбывной печали, которую она так старалась скрыть за улыбкой. – Для меня вы навсегда останетесь шалопаями. Неважно, сколько свечей будет на вашем торте, неважно, сколько морщин ляжет у ваших глаз.

– Не находишь, что это звучит… немного нелепо? – Билл залпом осушил свою рюмку с коньяком, янтарная жидкость обожгла горло, и в голосе его смешались вызов и затаенная боль. Он поставил пустую рюмку на скатерть чуть резче, чем следовало. – Что же, и в сорок лет мы для тебя так и останемся… несмышлеными мелкими? Маленькими и беззащитными?

Ванесса медленно перевела взгляд на Билла. Ее губ коснулась тень улыбки – печальной, полной бесконечной, щемящей любви и, возможно, горького предчувствия грядущих потерь.

– Да, мой хулиган. – Ее голос был тих, но тверд. – Именно такими. Всегда.

Ванессе было тридцать восемь, но она сохранила ту почти порочную, пьянящую свежесть юности, что заставляла кровь стынуть в жилах. Время словно боялось коснуться ее, отступило, оставив ее тело вызывающе молодым – двадцать три, не больше, и то была бы щедрая оценка. А сегодня, под тонким слоем макияжа, скрывавшим любые намеки на зрелость, она казалась почти девчонкой, опасной иллюзией ровесницы для парней.

И пусть лишь Том был поглощен целиком этой темной, обжигающей агонией любви к Ванессе, Билл тоже не был монахом. В его голове то и дело вспыхивали жаркие, непристойные образы: не просто "круто переспать", нет – его тело отзывалось низменным, животным желанием сорвать с нее одежду, узнать жар ее кожи под пальцами, подчинить эту ускользающую красоту хотя бы на одну ночь.

Когда Ванесса сегодня накрывала на стол, двигаясь по комнате, воздух стал густым, почти вязким от напряжения. Черное платье, дерзко короткое, впивалось в каждый изгиб ее тела, словно вторая кожа. Оно открывало бесконечные ноги, обтянутые тончайшим капроном колготок, где у самого бедра трепетали крошечные бабочки – эфемерный узор на вратах соблазна. И Билл, и Том следили за ней не отрываясь, впиваясь взглядами так, словно могли прожечь ткань платья. Они пожирали ее глазами, как хищники, застывшие перед прыжком. Каждый ее шаг, каждое ленивое, гипнотическое покачивание бедер было безмолвным приглашением, ритмом, от которого перехватывало дыхание и болезненно твердело в паху. Оторваться было невозможно – это было бы равносильно тому, чтобы вырвать себе глаза, отказаться дышать. Они были пленниками ее движений, ее тела, ее сводящей с ума привлекательности.

Как же они ее хотели… Билл, с его прямолинейной похотью, уже мысленно раздел ее догола. В его голове это черное платье испарилось, тонкие колготки с этими дразнящими бабочками растаяли, и вот она – обнаженная, горячая, ее кожа словно светится, маня прикоснуться, сжать, почувствовать упругость под пальцами. Он представлял ее грудь, бедра, влажное тепло между ног – чистое, животное желание обладать этим телом прямо здесь и сейчас.

А Том… Том был дальше, глубже, его пожирала не просто похоть, а исступленная, мучительная страсть. Он не просто видел ее голой, он чувствовал ее под собой, над собой, вокруг себя. Его фантазии были целым вихрем сплетенных тел, стонов, рваного дыхания. Он брал ее снова и снова, в каждой позе, которую только мог измыслить его воспаленный мозг, на этом столе, на полу, у стены – везде, до полного изнеможения, до сладкой боли, до потери сознания. Он хотел не просто трахнуть ее, он хотел впитать ее в себя, раствориться в ней, пометить как свою.

И эти два идиота думали, она не видит? Наивные щенки! Они пожирали ее взглядами, такими голодными, такими откровенными, что воздух вокруг нее, казалось, плавился. Ванесса знала! Она чувствовала их похоть каждой клеточкой своей кожи, как горячее дыхание на затылке. У таких, как она – красивых до дрожи, до желания укусить – есть радар сексуальности. Они ощущают каждый жадный взгляд, каждую каплю вожделения, направленную на них, словно физическое касание. Это знание было ее силой, ее тайным оружием.

А взгляд Тома… Его нельзя было спутать ни с чем. Это была не просто похоть, как у Билла. Это была гремучая смесь обожания, отчаяния и такого яростного желания, что оно почти искрило. Влюбленный взгляд – он кричит без слов, он обнажает душу. И Ванесса читала его как открытую книгу, видела всю эту бурю, бушующую в нем, и знала – знала всё до самого дна.

Но Ванесса и не думала гасить это мучительно сладкое пламя. Напротив! Она упивалась своей властью над парнями, подливая масла в огонь их невысказанной страсти. Каждую ночь, словно греховное видение, она скользила в их комнату. Тончайший шелк ее дерзко коротких пижамных шортиков почти ничего не скрывал, бесстыдно обнажая гладкую, нежную кожу ее бедер, изгибы, которые сводили их с ума. Она видела, как они пожирают ее глазами, чувствовала жар их желания даже сквозь сонную дрему.

И это пьяняло! Как же ее воспламеняло осознание того, что парни ждут ее, хотят до дрожи, до боли! Этот животный, голодный жар их похоти пронзал ее насквозь, заставляя все внутри трепетать от запретного восторга. И да, она сама сгорала в постыдных фантазиях, представляя до мельчайших подробностей, как сильные, горячие тела парней сплетаются с ее собственным, как они берут ее, снова и снова… Достаточно было одной мимолетной, грешной мысли об их руках на ее талии, об их губах на ее шее, об их напоре – и ее тело вспыхивало мгновенно. Низ живота сладко тянуло, а между бедер становилось невыносимо влажно и горячо, моля о прикосновениях. Секунды – и она уже плавилась, изнывая от неутоленного желания. Мастурбация на парней была в сотни раз красочней, чем самый лучший секс в ее жизни.

Когда последние крошки были собраны с тарелок, а вино в бокалах почти иссякло, оставив на стенках лишь рубиновые следы ушедшего праздника, Ванесса с грацией, которая казалась чуть напускной в этой повисшей тишине, взялась за нож, чтобы разрезать пышный торт. И в этот миг она почувствовала – скорее уловила боковым зрением, чем увидела прямо – как взгляды обоих парней, почти синхронно, скользнули к вырезу ее платья, задержавшись там на неуловимое мгновение.

Легкий румянец тронул ее щеки, и она поспешно перевела внимание на Сэма, который, оперевшись передними лапами о край стола, издавал тихие, полные собачьей тоски звуки. Его умные глаза неотрывно следили за каждым ее движением, в них плескалась отчаянная надежда на кусочек этого невероятно пахнущего, запретного чуда.

– Сэм, милый, перестань скулить так жалобно, – ее голос прозвучал мягко, но с нотками усталости. – Ты же знаешь, эта сладость не для тебя. Собакам вредно. – Она обернулась к Биллу, кончик ножа, испачканный белоснежным кремом, непроизвольно указал в его сторону, словно маленький белый флаг перемирия в их невысказанном напряжении. – Билл, сходи, пожалуйста, проверь шашлык. Если готов, отдели несколько кусочков для Сэма. Он ведь наш верный друг, заслуживший свою долю пира.

– Том, может, ты? Я же только что ходил, – с ноткой усталого раздражения в голосе ответил Билл.

– А я Ванессу возил в город за всем этим великолепием, – парировал Том, демонстративно скрестив руки на груди, в его тоне проскользнула тень превосходства. – Так что давай, братец, без капризов. Ножками топ-топ. Меньше слов, больше дела.

– Ну ты и охреневший, – выдохнул Билл, в его голосе смешались обида и привычное смирение перед старшим братом. Он резко отодвинул стул – звук неприятно царапнул по воцарившейся тишине – и вышел из комнаты. Сэм тут же спрыгнул с опоры, его хвост мелькнул в дверном проеме следом за хозяином, словно предЖанеттая тень, не способная существовать без своего человека даже пять коротких минут.

А Том, дождавшись, пока стихнут шаги брата и цокот когтей Сэма по коридору, сделал то, ради чего, казалось, и ждал этого момента весь вечер. Он осторожно, почти бесшумно, передвинул свой стул вплотную к Ванессе. Воздух между ними мгновенно сгустился, наполнился невысказанным, тяжелым ожиданием. Он собирался заговорить. Заговорить о том, что занозой сидело в его сердце, о вопросе, который рвал его душу на части уже много, много мучительных недель, лишая сна и покоя.