Алекс Мореарти – Хроники Вечных: Сон в день рождения. Часть 2 (страница 2)

И эта боль, уже невыносимая, разрасталась еще чудовищнее от осознания своей полной, удушающей изоляции. Одно лишь слово – и он навеки стал бы парией, изгоем, заклейменным позором в глазах тех, кого знал всю жизнь. Этот страх, липкий и холодный, сковывал ему язык, запечатывал уста.

И вот эти мысли, эти жгучие, ядовитые образы и желания метались внутри, словно запертые в раскаленном котле. Они кипели, бурлили, сжигали его душу изнутри, не находя ни малейшей щели, ни единого клапана, чтобы вырваться наружу. Без выхода наружу, эта внутренняя мука лишь набирала силу, разрастаясь неудержимо, поглощая его целиком, словно злокачественная опухоль, удваиваясь с каждым днем, с каждым часом. Это была спираль отчаяния, ведущая прямиком в бездну горечи, потерь, боли, сожалений и всепоглощающей депрессии.

И если вначале это было лишь тайное, сводящее с ума вожделение, то со временем, под гнетом невысказанной боли и разъедающей ревности Ванессы к другим мужикам, ко всем, кто на нее просто смотрит, оно переродилось в нечто уродливое, в слепую, животную ярость. Тихий, сумрачный амбар стал его единственным убежищем и одновременно местом страшных прегрешений. Туда он уходил, когда чернота внутри становилась нестерпимой, и там, в полумраке, среди запахов сена и скотины, он обрушивал всю свою накопленную злобу, всю горечь и бессилие на беззащитных животных – коров, коз, любую тварь, что попадалась под руку. Он бил их кулаками, пинал ногами, вкладывая в каждый удар всю ту разрушительную силу, что не могла найти иного выхода. Ведь эта ярость питалась жгучей, мучительной ревностью к Ванессе, к ее недоступности, к каждому ее взгляду, брошенному не на него. Не имея возможности обрушить эту лавину чувств на истинный объект своей страсти и боли, он вымещал ее на невинных созданиях, превращая свою любовь в источник страдания не только для себя, но и для всего живого вокруг, лишь усугубляя собственное падение в пучину отчаяния и вины.

В этот мрачный период, когда внутренняя тьма сгустилась до предела, а невысказЖанеттая боль и ревность превратились в ядовитый гной, разъедающий его изнутри, мысли Тома приняли еще более чудовищный, кошмарный оборот. Ярость, не находящая выхода в слепых избиениях животных, искала новую, более значимую цель. И этой целью стал его собственный отец, Иоан.

Теперь в его воспаленном сознании рождались жуткие, до тошноты детальные картины мести. Ревность отца к Ванессе была настолько сильна, что он не просто желал отцу смерти – он жаждал его мучительного, унизительного конца. Том представлял, как зажимает отца, как берет в руки тупой, ржавый нож – именно тупой, чтобы продлить агонию, – и медленно, с садистским наслаждением, вспарывает ему живот. Он видел, как погружает свои руки в теплую, пульсирующую плоть, как вынимает один за другим скользкие, дымящиеся на холоде органы, раскладывая их вокруг. Но даже в этой кровавой фантазии была чудовищная, изощренная логика: Иоан должен был выжить. Он должен был оставаться в сознании до самого конца пытки, захлебываясь собственной кровью и болью, но видя и понимая все. Ибо целью этого кошмара было не просто убийство. Том хотел, чтобы отец, в последние мгновения своего униженного существования, осознал полный и окончательный проигрыш. Чтобы перед тем, как холодная, сырая земля начнет засыпать его еще живое, истерзанное тело, Иоан понял: битва за Ванессу проиграна им бесповоротно. Чтобы последнее, что он услышит или почувствует, была неоспоримая истина Тома: «Теперь она моя. Ванесса – моя». Эта мысль, эта фантазия о полном триумфе над соперником через предельную жестокость, стала для Тома еще одним отчаянным, извращенным способом справиться с невыносимой горечью потери, боли, сожалений и той удушающей депрессией, что стала его вечной спутницей. Это был крик его истерзанной души, готовой на самое страшное ради обладания тем, что считал своим по праву любви.

И вот сейчас, в этот самый день, день его собственного рождения, который по всем законам должен был бы нести свет, пусть даже мимолетный, душу Тома затопило странное ликование. Радость? Нет, слово слишком блеклое, слишком чистое для того мрачного удовлетворения, что разливалось по его венам густым, пьянящим теплом. Он был рад так, как, кажется, не был рад никогда в своей истерзанной жизни, и причина этой радости была столь же темна, сколь и его тайные желания. Иоана вот уже два года – два долгих, тягучих года – его не было рядом. Два года, как его тяжелое присутствие не отравляло воздух в доме, не бросало гнетущую тень на каждый их день. Но не само физическое отсутствие отца было источником этого зловещего торжества. Главное, сокровенное, то, что заставляло сердце Тома биться чаще в предвкушении невозможного – Иоан больше не прикасался к Ванессе. Два года он не делил с ней постель, не осквернял ее своим членом. Два года он не занимался с ней сексом. Осознание того, что отец больше не владел Ванессой физически, было для Тома подобно глотку кислорода после долгого удушья под водой собственной горечи, потерь и боли. Это была его тихая, выстрадЖанеттая победа в той невидимой войне, что он вел. И пусть мрак депрессии никуда не делся, пусть сожаления продолжали терзать его, сегодня, в день своего рождения, он упивался этим черным триумфом – соперник устранен, и путь к Ванессе, казался чуточку ближе, реальнее, пусть и все еще утопая в боли.

«Знаете, порой мы становимся архитекторами своих собственных, потаенных вселенных, возводя их кирпичик за кирпичиком в лабиринтах нашего сознания. Это убежища, где каждый закат окрашен в цвета наших сокровенных желаний, где воздух пропитан покоем, а счастье – не мимолетный гость, а постоянный житель. Мир, скроенный по нашим собственным лекалам, идеальный в своей предсказуемости, где нет места боли, нет тени сомнения, нет безжалостных ударов судьбы. Там ты – властелин, творец, вечно пребывающий в блаженной гармонии, не обремененный грузом терзающих проблем. Но в этом кроется западня, коварная и соблазнительная. Мы совершаем роковую ошибку, когда хрупкие стены этого вымышленного рая становятся нам милее и реальнее самой жизни. Когда часы, проведенные там, в тишине иллюзорных садов, начинают затмевать мгновения, отпущенные нам в этом, настоящем мире. И я не стану здесь, подобно строгому ментору, читать вам нотации, твердить избитые истины о необходимости "возвращаться в реальность". Почему? Да потому что я сам блуждал в подобном самодельном эдеме долгих, мучительных пять лет – с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, и до самого порога взрослой жизни в двадцать один. И да, положа руку на сердце, там, в том сияющем мареве, было несравненно уютнее, безопаснее, чем в этой действительности, что так часто кажется прогнившей до основания, полной горечи, потерь, боли и сожалений. Но это была лишь иллюзия. Прекрасный, манящий призрак, сотканный из отчаяния и мечты. А за каждую иллюзию, за каждый миг украденного у реальности покоя, неумолимо приходит расплата. Тенью следует цена. И за то, что я когда-то прятал голову в песок этих фантазий, спасаясь от проблем, которые – теперь я понимаю – мой юный, раненый разум просто не был способен тогда осознать и принять, я плачу до сих пор. Я все еще зализываю те глубокие раны, что когда-то и заставили меня бежать в этот иллюзорный мир. И по сей день я вынужден разгребать обломки и устранять тяжелые последствия, оставленные теми самыми спасительными, но такими разрушительными иллюзиями. Путь к исцелению долог, и эхо прошлого не смолкает».

Билл подошел к столу и осторожно водрузил на него торт. На восемнадцати свечах, воткнутых в шоколадную глазурь, тут же заплясали неровные огоньки – в гостиной гулял сквозняк из приоткрытого окна. Они мерцали и колебались, словно крошечные беспокойные духи.

Стол был накрыт, конечно, не по-королевски, но для их скромного быта – вызывающе богато. Несколько видов салатов красовались в тяжелых хрустальных вазах – Ванесса украла их в городском универмаге специально к дню рождения сыновей. Ей потребовалось 12 раз совершать рейды в магазин, чтобы натаскать продуктов на большой стол. ФаршировЖанеттая щука с кружочками лимона занимала почетное центральное место, окруженная тарелками с аккуратно нарезанными фруктами – яблоками, грушами, виноградом.

Ванесса явно постаралась, располагая все с тщательной продуманностью, добиваясь гармонии форм и цветов. Она словно создавала не праздничный ужин, а живописный натюрморт, которым могла бы гордиться. Когда она позвала братьев, закончивших возиться во дворе, Том и Билл на мгновение замерли в дверях, молча разглядывая это неожиданное великолепие.

Ванесса увидела их реакцию, и тень удовлетворения скользнула по ее красивому лицу. Ей было приятно, что парни оценили ее старания. И ни капли совести она не испытывала от того, что почти все на этом столе было украдено. Оправдание всегда было наготове: «У нас ведь совсем нет лишних денег, мальчики». Но глубоко внутри, там, куда она редко заглядывала, шевелилась другая, более честная причина – ей это нравилось. Острый, пьянящий кайф от того, что она получает что-то даром, особенно когда это удавалось провернуть благодаря мужчинам, теряющим голову от ее красоты. Это было маленькое, но сладкое подтверждение ее власти над миром.