Алекс Мореарти – Хроники Вечных: Сон в день рождения. Часть 2 (страница 1)
Алекс Мореарти
Хроники Вечных: Сон в день рождения. Часть 2
Глава 1:
Авеню Гардет, 10 Стрит…
Братья Уорены были забавными малыми. В них всегда искрилась та неудержимая, слепящая энергия детства, когда мир кажется бескрайним полем для подвигов. Их вселенной было старое футбольное поле, заросшее жгучей крапивой. В детских руках обычные палки превращались в рыцарские мечи, а сорняки – в исполинское вражеское войско, наступающее на их хрупкое королевство. Они были последними его защитниками, два юных рыцаря, выживших в кровавой сече, два брата, на чьих плечах лежала судьба мира. Билл – пламя рыжих волос, обрамлявшее лицо с глазами цвета глубоких, чистых изумрудов. Том – темноволосый, с глазами-хамелеонами, что вбирали в себя небо и время года: зимой они отливали холодной, почти ледяной синевой, а с приходом тепла мутнели, становясь пепельно-серыми, как грозовое небо. Такие разные внешне, но кровь в них текла одна, отцовская. Иоан, их отец, – высокий, атлетичный исполин с той же огненной копной волос и пронзительными изумрудными глазами, что и у Билла. Но за этой внушительной статью уже тогда таилась тень, предвестник бури.
В их доме жила девушка – Ванесса. Ее волосы цвета лунного серебра ниспадали на плечи, словно у сказочной принцессы, случайно забредшей в их простую деревушку. Вся женская половина поселения тихо сгорала от зависти при виде ее колдовской, природной красоты, ее лица, словно выточенного ангелом, ее фигуры, от которой замирали сердца. Когда Ванесса ступала по пыльным улочкам, мужчины теряли голову в пьянящем дурмане гормонов, их взгляды жадно провожали ее ускользающий силуэт, ее летящую походку. Каждый мечтал коснуться ее, заполучить, увлечь в объятия. И это слепое желание не угасало даже тогда, когда Иоан, снедаемый темной ревностью, узнавал об очередном поклоннике, и запись к местному травматологу для незадачливого ухажера становилась неотложной.
Том и Билл… Их души сплелись с самых первых дней. Они дышали одной любовью, чистой и глубокой, как горный родник. Неразлучные, они делили все – секреты, мечты, тихие вечера под звездным небом. Ванесса, как хрупка среброволосая фея, окутывала их своей безграничной нежностью. Даже сквозь вечную нужду и нехватку денег она умудрялась находить для них маленькие сокровища – заветные игрушки, яркие журналы, альбомы для раскрашивания. Ее любовь была тем щитом, что хранил их мир. Взращенные в этой атмосфере абсолютного принятия, Том и Билл не знали ссор, не ведали ядовитой ревности из-за внимания – того самого чувства, что так часто отравляет отношения родных братьев и сестер.
Им же такое и в голову не приходило. Они выросли с нерушимой клятвой в сердце: всегда, во что бы то ни стало, стоять друг за друга горой.
Но даже самые крепкие нити рвутся. Даже самая чистая любовь не вечна под этим холодным небом. Закон Вселенной неумолим: всему приходит конец. И для братьев Уоренов этот безжалостный, сокрушительный конец наступил слишком рано, оборвав их юность на взлете. Приговор был вынесен звездами или судьбой – 23 мая 2003 года. Место исполнения – дом на Авеню Гардет, 10 Стрит. В тот самый день, когда им исполнилось восемнадцать. День, что должен был стать рассветом взрослой жизни, обернулся непроглядной ночью. Точкой невозврата.
– Билл, милый, неси же торт скорее! Семи уже подвывает, так по тебе соскучился! – Голос Ванессы, обычно звонкий, прозвучал с кухни чуть устало, но тепло.
– Да, уже несу!
Семи… Белоснежный лабрадор, живое воплощение преданности, подаренный Биллу на пятнадцатилетие близким другом семьи. Для Семи существовал лишь один центр вселенной – Билл. Его слово было законом, его присутствие – единственной реальностью. Ни Тому, ни тем более Иоану пес не позволял даже мимолетной ласки, если хозяина не было рядом. Он рычал глухо, напряженно, не позволяя чужой руке нарушить их с Биллом пространство. Несколько раз его клыки стали последним аргументом против Иоана. Это случалось в те страшные ночи, когда отец, одурманенный пьяным угаром, врывался в комнату Билла, изливая на сына свою черную желчь и горечь. Лишь командуя, унижая того, кто не смел перечить, Иоан чувствовал себя мужчиной, отцом. Он упивался этой жалкой властью над покорной душой, ибо глубоко внутри корчилось, извивалось червем осознание собственного ничтожества, и эту зияющую пустоту нужно было чем-то заполнить. Но Семи видел слезы на лице своего мальчика. Видел страх в его изумрудных глазах. И тогда пес становился защитником. Две глубокие отметины на ноге Иоана, заставившие его неделю ковылять на костылях, стали суровым уроком. С тех пор он больше не рисковал вымещать злобу на сыне – по крайней мере, в присутствии пса. Иоан стал обходить Семи десятой дорогой, чувствуя на себе неотступный, тяжелый взгляд умных собачьих глаз. А Семи… Семи продолжал следить. Настороженно. Неотрывно. Словно чувствуя, что настоящая беда еще впереди.
Глухой удар сотряс ветхую дверь – это Билл, с трудом удерживая в руках большой шоколадный торт, пнул ее ногой, чтобы войти. В ту же секунду Семи, дремавший у давно не топленной печи, вскочил на все четыре лапы. Его хвост заработал как пропеллер, и он принялся радостно нарезать круги вокруг ног Билла, приветствуя хозяина и предвкушая, возможно, кусочек праздничного угощения.
Этот день рождения, как и многие до него, они встречали в тесном, удушливом кругу: Билл, Том и Ванесса. Друзей у братьев не было – да и откуда им взяться? Вся их жизнь, с раннего детства, была подчинена одному – ферме. Бесконечная работа на земле, с животными, под палящим солнцем и проливным дождем, была их единственным миром, единственным средством к существованию.
Решение не отдавать братьев в школу Ванесса приняла много лет назад, когда они были еще совсем маленькими. Она обставила это как акт мудрости: «Школа – пустая трата времени, мальчики мои. Зачем вам протирать штаны за партой, когда настоящая жизнь – вот она? Работайте с малых лет, учитесь делу, и когда вырастете, будете настоящими хозяевами, сможете расширить нашу ферму, и денег у нас будет еще больше!»
Но за этим благовидным предлогом скрывалась жестокая правда, которую Ванесса гнала от себя с брезгливым отвращением, едва та осмеливалась промелькнуть в ее мыслях. Правда о том, что она просто не хотела тратиться на наемных рабочих, что братья были для нее бесплатной, безотказной рабочей силой, которую она беспощадно эксплуатировала с их детства. Признать это – означало бы признать себя плохим человеком. А разве она, Ванесса, с ее неземной, даже сейчас, в зрелые годы, ослепительной красотой, могла быть плохой? Нет, это было немыслимо. Красота была ее щитом, ее оправданием, ее верой.
Полная изоляция от сверстников, отсутствие нормального общения за пределами фермы и всепоглощающей гиперопеки сделали свое дело. Девушек у братьев никогда не было. Но если проблема Билла заключалась в патологической, парализующей застенчивости – он мгновенно заливался краской, язык прилипал к небу, а мозг превращался в вязкую кашу при любой попытке заговорить с женщиной, даже с пожилой продавщицей в сельском магазине, – то проблема Тома была иной, глубже и страшнее.
Его душа была выжжена безответной, всепоглощающей любовью, которая расцвела ядовитым цветком в его сердце еще в тринадцать лет. Это была не просто любовь – это была одержимость, священный трепет и грязное желание, слитые воедино. Это была боль, острая, ежедневная, сводящая с ума, потому что Том знал – с мучительной, невыносимой ясностью – что объект его страсти никогда, ни при каких обстоятельствах, не ответит ему взаимностью. Ни сейчас, ни завтра, ни через десять лет. Эта любовь была огнем, который давал ему силы жить, наполнял его существование смыслом – и одновременно сжигал его изнутри, превращая душу в пепел. Это была его святыня и его проклятие, его алтарь и его бездонная пропасть отчаяния. Потому что объектом его всепоглощающей страсти, девушкой его единственной мечты – была она. Ванесса.
Эту тайну, темную и тяжелую, Том хранил в самой глубине своей истерзанной души. Ни единой живой душе он не смел поведать о том пламени, что сжигало его изнутри, о той пропасти, в которую он летел. Все его потаенные грезы, все запретные, мучительные образы, что преследовали его наяву и во сне, принадлежали только ей – Ванессе. Только ее имя отзывалось эхом в каждом ударе его сердца. Он не находил ответа, он бился в агонии непонимания – почему именно она? Почему эта болезненная, исступленная тяга к ней, это неутолимое вожделение не отпускало его ни на миг? Словно проклятие, это чувство впилось в его сердце, терзая его, заставляя бессильно жаждать ее снова и снова, до боли, до отчаяния.
Эта любовь была его личным адом, источником нескончаемой горечи, потерь и сожалений, погружая его в вязкую трясину депрессии. Счастье казалось ему теперь лишь призрачным, недостижимым видением, возможным только рядом с ней, только в ее присутствии, в тепле ее взгляда. Весь остальной мир потускнел, погрузился во мрак, потерял всякий смысл без нее.
В редкие, мучительные минуты затишья от душевных бурь он позволял себе мечтать – о том невозможном дне, когда и ее сердце откликнется тем же сжигающим огнем. Он видел это как в тумане, сквозь пелену слез: их дрожащие, выстраданные признания, робкое касание рук, перерастающее в отчаянную близость их тел. Он представлял, как они идут по улицам, крепко держась за руки, пытаясь урвать у судьбы мгновения простой, человеческой нежности, как обычные, беззаботные влюбленные. Но эта картина нормальности лишь сильнее ранила его своей болезненной недостижимостью, каждый раз напоминая о бездне боли и запрета, что их разделяла, и обрекая его на новое напряженное ожидание и страдание.