Алекс Лоренц – Упорова Топь: Сквозь миры (страница 1)
Упорова Топь: Сквозь миры
Алекс Лоренц
…мир, что мы видим вокруг, — иллюзия, а тот, что не видим и увидеть не можем, — настоящая реальность. Мириады вселенных Эверетта существуют в вечной суперпозиции. И только сознание почему-то существует не в суперпозиции, а проскальзывает лишь в одну классическую реальность. Почему? Эверетт только пожимал плечами. И был прав: он сделал из математического формализма неумолимый логический вывод о множественности миров и о том, что никакой редукции нет. Это напрямую вытекало из формул квантовой механики. А уж почему мы редукцию видим и осознаём, это пусть разбираются те, кто изучает сознание…
© Алекс Лоренц, 2026
ISBN 978-5-0070-9709-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие Алекса Лоренца
Осень 2025-го перевалила за середину. Набрякли грузные облака, леса пожухли и вовсю облетали. Моросил временами мелкий дождик, дохнуло с севера первыми холодами. Каждый год в эту пору, в середине октября, меня тянет побыть наедине с осенью. В один из свободных дней я уезжаю на пригородную железную дорогу «Брянск — Дудорово», закрытую в 2009-м, — шагаю с конечной остановки километра два-три, останавливаюсь на насыпной дамбе через ручей Калинка, наливаю кружку чаю или чего покрепче — и долго вглядываюсь в заводь, что укрывает зелёная простыня ряски, которую местами пронзают обглоданные годами и сыростью стволы деревьев — серые, растрескавшиеся, похожие на лежалые слоновьи бивни. Заводь, сужаясь клином, уходит вдаль, насколько хватает зрения. На грунтовой дороге, что тянется по дамбе, редко встретишь пешего путника или автомобиль, так что и в этот раз я был один.
Когда я стал собираться в обратный путь, взгляд зацепился за чёрный рюкзак под кустом на спуске, ближе к воде. Удивительно, что я его не заметил, просидев у заводи добрых полчаса: вон же он — считай, на самом видном месте, а зрение у меня хорошее.
Долго глядел я на тот рюкзак. Оно, конечно, неприлично копаться в чужих вещах, даже брошенных, но любопытство всё же взяло верх. Я спустился по крутому склону, взял рюкзак — лёгкий, почти пустой, — снова взобрался на дамбу, уселся на поваленный бетонный столб.
Внутри — старый шерстяной свитер, упаковка бумажных платков, шариковая ручка да пухлый блокнот. Ни документов, ни ключей, ни денег — ничего ценного. Хотя… а вдруг этот самый блокнот — то, что под его обложкой, — владельцу ценнее любых документов и денег?!
Во мне взыграл уже не обывательский, а писательский интерес. Я привык, что сюжеты выпрыгивают, откуда не ждёшь, а тут сама судьба подталкивала ухватиться за возможность.
Я поправил покрывальце, на котором сидел, устроился поудобнее, раскрыл блокнот. Зашелестели покоробленные сыростью нелинованные страницы плотной бумаги, испещрённые убористыми строками. Я начал читать.
23 сентября
Сам я не собирался вести дневник — психотерапевт настоял. Убедил, что это поможет избавиться от навязчивых мыслей. Особенно, говорит, если относиться к дневнику как к надёжному другу и ничего от него скрывать. Что происходит вокруг, о том и пишешь. Или о том, что будет. Что ж, попробуем. Хорошо, если и вправду поможет. За последний год я здорово обленился, отвык от самодисциплины — не работаю, проедаю накопления, увлечения забросил. Ещё и к бутылке пристрастился от безделья. Может, дневник как раз и станет решающим шагом обратно в нормальную жизнь?..
Зато блог с путаными воспоминаниями о жене, который много месяцев был моим безрадостным спутником-тенью, психотерапевт вести запретил — объяснил, что вцепляться мёртвой хваткой в былое не помогает, а только вредит.
Беда стряслась в декабре прошлого года. Мою жену звали Лилия. Первое время отношения у нас складывались идиллически, но когда мы съехались, меня очень скоро стали раздражать её бытовые привычки, а Лилю — мои. Она ещё и взялась ревновать меня к каждому столбу, устраивать сцены одна другой истеричнее. Года через полтора после свадьбы дело покатилось к разводу. Какое-то время мы размышляли об этом порознь, вслух говорить не решались. А потом меня прорвало — и тут уже я устроил сцену с криками, обвинениями, порчей мебели. Лиля плакала, но согласилась: развестись надо. Мы выждали несколько недель, потом подали заявление. Как оказалось, с даты подачи до вступления в силу должен пройти месяц. Если бы не идиотские порядки и не куча времени на пустые раздумья, от которых всегда только хуже, то всё сложилось бы иначе.
Как и стоило ожидать, заявление мы отозвали — наивно понадеялись, будто сумеем починить то, чему давно пора на свалку. Как и стоило ожидать, то хорошее, что между нами когда-то было, не вернулось, а плохое продолжило расти снежным комом.
Однажды в выходной мы ездили за покупками. Все городские магистрали тогда встали в одном большом заторе. Я знал путь от гипермаркета до нашего микрорайона по грунтовке через поле. После дождей резко ударили морозы — лужи заледенели, а сверху их припорошило снежком.
В машине мы повздорили — началось со спора о мелочах. Что-то в моих словах её задело, она отпустила обидную колкость. Слово за слово — ситуация накалилась. У меня снесло крышу — я вмазал по газам, под позёмкой оказался лёд, машину занесло. Я крутанул руль не в ту сторону — не к заносу, а от него. Автомобиль кувыркнулся через себя, встал на колёса, я от удара потерял сознание. Когда очнулся, Лиля была мертва — ей свернуло шею: на съезде с трассы она отстегнула ремень безопасности, а я не отстегнул. Кто мог знать…
Дальше — госпитализация, подписка о невыезде, следствие, суд. Родственники похоронили её без моего участия, пока я был прикован повреждениями к больничной койке. Естественно, они меня прокляли. Угрожали, обещали, что «закопают». В итоге мне впаяли условку — легко отделался.
Без малого год я пил — не запоем, без потери человеческого облика, зато почти каждый день. Превратился в тихого домашнего пьяницу: постепенно деградировал, терял интерес к жизни за пределами стакана. В редкие ночи, когда ложился спать трезвым, мне снилась нелепая автокатастрофа, что унесла жизнь человека, которого я любил, хоть брак наш и смахивал на активные боевые действия. Впрочем… кого я обманываю. Авария не случается сама по себе. Это я, только я виновен. Развод нужно было довести до конца, проявить волю — тогда оба мы сейчас были бы живы, здоровы и, возможно, даже счастливы.
Пока я ещё не опустился окончательно и пока путь назад не обещает быть слишком трудным, я решился взять себя в руки — обратился к психотерапевту. Садиться на таблетки не хотелось, я настроился управиться силами своего организма.
Сеансы психотерапии помогли. Пить я пока не бросил, но стал ощущать что-то вроде вкуса к жизни. Он едва проклюнулся, как росток первого подснежника после затяжной зимы, но я чувствую: перемены к лучшему не за горами.
Терапевт твердит, что к нормальности надо возвращаться шаг за шагом. Одна из ступенек — социализация. Не то чтобы люди от меня отвернулись, я сам перестал идти на контакт: мне легче напиваться наедине со своими серыми мыслями, чем натянуто улыбаться, подбирать слова, произносить или печатать их…
Социализация. У меня были когда-то друзья, приятели. Вот Андрюха, например. После одиннадцатого класса я уехал учиться в Москву, а он остался тут, поступил на журфак. Четыре года корпел над книжками, чтоб потом за копейки работать в загнивающей тутошней газетёнке. Катается по медвежьим углам, разыскивает сенсации, а получается как в пародийной песне — «у нас богатый колхоз, мы производим навоз». С Андреем мы раз в несколько месяцев встречались попить пива — то у него дома (та ещё холостяцкая конура!), то в баре. Из года в год он живописал мне, в каком маразме погрязла редакция, каждый раз грозился это дело бросить, найти работу поприличнее, но ничего не менялось. Да я больше чем уверен: он и не пытался искать, просто принял для себя такую вот роль — выполнять мало кому нужную работёнку за копейки, ругать её на чём свет стоит, жаловаться, ныть, но торчать там до самой пенсии, а то и дольше — пока вперёд ногами не вынесут.
Авария произошла в декабре прошлого года, а виделись мы с ним, кажется, в начале октября перед тем. И именно Андрюхе первому я решил позвонить. Сегодня звонил трижды — в обед, ближе к вечеру и около восьми. Абонент упорно недоступен. Тогда я написал ему в соцсеть, ещё для верности в пару мессенджеров. Только потом обратил внимание, что он не появлялся онлайн около года. На него совсем не похоже.
Позвонить бы его матери… только номера-то я не знаю. И где она живёт. И даже имени-отчества. Зато знаю, где Андрюха работает… или всё-таки уже не работает? В общем, не помешает проверить. Завтра тем и займусь. Поднимусь в девять, позавтракаю поплотнее, чтоб перегаром не сильно пасло, и двину в редакцию. Нашёл на карте, где они заседают: самый центр города.
Как там девочки говорят в сопливых фильмах? «Спокойной ночи, дорогой дневник», ха-ха!
24 сентября
Побывал в редакции газеты. Дыра дырой. Наверное, с девяностых ничего не менялось — застыли во времени. Комнатушка на первом этаже хрущёвки-общаги, в самом углу коридора. Внутрь каким-то образом втиснули три лакированных письменных стола, а заодно здоровенный стеллаж с подшивками номеров и справочниками.