Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 7)
— И правда, — только и сумел произнести.
Я стал по-пьяному неуклюже расхаживать, искать дырку в земле, куда в прошлый раз угодила моя нога. Я не был уверен, что дырка та и есть
Наткнулся на чёрную ямку, прикрытую листвой, ветками да прочим мусором. Прикрыли намеренно, тщательно — чтоб посторонний не приметил. Я уселся на корточки, убрал маскировку. Ямкой часто пользовались: ширина — как раз чтоб тонкая фигурка, женская или детская, могла протиснуться на поверхность или скользнуть вниз.
Чуть в сторонке я приметил угол металлического предмета, подёрнутого патиной. Ухватился за край, потянул, вытащил увесистый медный православный крест с распятым Иисусом и витиеватым обрамлением.
— Так вот в чём дело, — сказал я, разглядывая находку.
— Выходит, этим и запечатал знахарь лаз, — заключил Смирнов, нависая надо мной и тоже разглядывая распятие.
— И кто-то его с ямы убрал, — добавил я. — Знаешь что, — обратился я к напарнику. — Нужно проверить. Мы не можем быть полностью уверены, что наши выводы правдивы, пока не увидим всё собственными глазами.
— Думаешь, стоит пробраться в самое логово? — с полуслова понял меня участковый.
— Придётся.
— Ну, полезли тогда, — развёл руками Смирнов. В его храбрости я ни на йоту не сомневался.
— Нет уж, дорогой товарищ, — сказал я. — Я полезу. А ты оставайся. Если меня долго не будет… сколько — ты уж сам реши… то положи крест поверх ямы. Только прикрой хорошенько — так, чтоб приблудные опять не убрали.
— Будет сделано! — взял под козырёк участковый. — Мы с мужиками сверху ещё и курган из земли соорудим, коли такая пьянка пошла. Оружие при тебе?
— Само собой, — ответил я, а сам подумал: вряд ли мой «Макаров» поможет против упырей. Отверстие-то пулевое я проделаю, но голову не отстрелю. И вновь поймал себя на том, что сам своим мыслям ни бельмеса не верю.
— Фонарик в кармане? — продолжал опекать меня Смирнов.
Я с дружеским укором поглядел на него. Сбросил рюкзак, поплевал на руки.
— Ну, с богом, как предки приговаривали! — Сел, опустил ноги в яму. Чтобы протиснуться, поднял руки над головой. Перспектива карабкаться неизвестно сколько по узкому тоннелю и застрять, прямо скажу, не на шутку пугала — даже больше, чем встреча с упырями.
Только скрылся в тоннеле — кромешная тьма застлала взор, словно бы выключателем щёлкнули. Моргнул — и я на поляне, только на другой. Вокруг необъяснимая серость — все предметы с лёгким, но хорошо заметным пепельным не то оттенком, не то… излучением. И небо непроглядно-серое, как пластмасса. Запах особенный. Не леса, не листвы, не трав, не ягод, не топей. Затхлый. Пыли, лежалой трухи, отсырелых тряпок. Нет насекомьего стрекота, пения птиц, дыхания ветра. Ничего привычного, ничего
Единственным, что я слышал, был озорной детский хохот где-то впереди. Осторожно раздвигая ветви, я двинулся на звук. Под подошвами похрустывало — лесная подстилка сухая, ломкая.
В просвете меж ветвей открылась ещё поляна — безжизненная трава по щиколотку, а на другом краю ветхая избушка — вроде монашеского скита, только без маковки, креста и прочих православных атрибутов. Почернелые стены, бугристая двускатная крыша, покосившееся крылечко — всё на ладан дышит. А подле одноглазая девка с детьми — я тогда, кажется, восемь штук их насчитал — хоровод водят. Детишкам нравилось, они смеялись. Только глаза их были потухшие, а оскал — звериный. Разглядел я там и Петрушку с Леночкой. Одноглазая тоже веселилась — откидывала голову, трясла длиннющими волосами, гоготала.
Смотрел я, смотрел, как заворожённый, на это чудно́е действо, как они хороводят круг за кругом, — и аж у самого голова закружилась.
Тут вдруг один мальчик повернул голову в мою сторону, выдал единственный звук:
— Ы!
Все остановились, расцепили ладони, встали ко мне лицом. Угроза в глазах, зубастые рты приоткрыты. Мамка приняла стойку хищника на охоте — и все они разом, будто единое существо, двинулись крадучись ко мне.
Я бросился в обратную сторону — откуда пришёл. Правильно я оставил наверху Смирнова. Если погибну, он знает, что делать. И сделает как надо.
Может показаться забавным, но, пока я удирал от упырихи и упырят, в голове вертелась суетная и бестолковая мыслишка: а если всё-таки вернусь — как отчитываться перед начальством? Дело-то не раскрыто. Выложу правду — меня и в дурку упечь не поленятся…
Вернулся. И вот уж неприятность: ищу лаз, а найти не могу. А
Вломился в чащу. Когда достаточно оторвался от погони, чтоб перевести дух, заприметил высокую разлапистую ель — если взобраться, широкие ветви скроют меня от взглядов снизу. Я мигом вскарабкался, нашёл удобное местечко у ствола, устроился, притих, стал прислушиваться.
Внизу послышались шелест травы и шорох кустов. Сквозь крошечный просвет в ветвях я наблюдал, как упыри рыщут под елью, шумно втягивают носами воздух. Они чуяли мой запах. Мамаша стала ходить у дерева кругами, поглядывала вверх, но меня так и не разглядела. Я готовился отбиваться, насколько хватит сил, пистолет держал наготове, со взведённым курком. Однако упыри моего местонахождения так и не вычислили, как ни старались. А затем и вовсе перестали принюхиваться и искать.
Упыриха-мать выдала короткий возглас:
— Ы! — и поманила упырят за собой, обратно к скиту.
Я подождал, пока все они отойдут на такое расстояние, чтоб безопасно спуститься с дерева. На поляну крался едва-едва слышно. Нужно было внимательнее осмотреть каждый метр земли — должен ведь там быть чёртов лаз!
Только вышел на расчистку, из-за дерева выскочил и побежал на меня маленький упырь. Оскалился, ручонки растопырил. Видать, мамка специально оставила караулить. Я поднял оружие, пальнул. Целился в голову, попал в грудь. Пуля прошла навылет, а маленькая дрянь даже не дрогнула — почти врезалась в меня, но я успел схватить его за горло. Гадёныш оказался чрезвычайно, зверски силён — вырывался так, что я еле удерживал. Косая синюшная рожица с мутными глазами, острыми зубами. Человек с нервами послабее растерялся бы, запаниковал. Я был близок к тому, но не поддался пагубному порыву.
Прижал поганца к стволу, продолжая крепко держать за горло, сунул пистолет за ремень, свободной рукой вынул нож. Упырь принялся брыкаться с утроенной силой. Я был на пределе своих физических возможностей, когда наконец удалось вонзить нож кровососу прямо в рот. Я хорошенько поднажал — остриё проткнуло бескровную плоть шеи и вошло в кору. Удерживать гада стало полегче.
Но и он отнюдь не собирался сдаваться — разинул проткнутый рот пошире — чуть ли не во всё лицо — и завопил, как сирена противовоздушной обороны. Звал своих. Сейчас они явятся — и тогда мне снова придётся удирать.
Я покрепче ухватил рукоять ножа, стал кренить в сторону — разрезал надвое щёку, потом дело пошло тяжелее: хрящи, мышцы, сухожилия. Дорезал до позвоночника — поменял местами руки, перевернул лезвие наточенным краем в другую сторону, проделал всё то же самое. Вой захлебнулся — тварь теперь булькала покалеченным горлом, а извивалась уже не так бойко. По моим пальцам сочилась липкая жижа, которая жутко воняла, — думал, меня вот-вот стошнит.
Я убрал нож, выхватил пистолет, сунул дуло поглубже в разрез и выстрелил. Ещё раз, ещё. Перестрелил позвоночник у основания черепа. Верхняя часть головы отделилась, повисла на недорезанных волокнах. Одной рукой я схватил паршивца за ворот рубахи, другой взялся покрепче за волосы и потянул в разные стороны. С хлёстким шлепком разорвались оставшиеся волокна. Я брезгливо отшвырнул тело и кусок головы, кое-как вытер руки о штаны, которые после похода намеревался сжечь, если выберусь живым. Подобрал оружие, тоже отёр.
А поблизости тем временем уже шелестело и хрустело — семейка упырей мчалась спасать своего.
Лаз должен быть рядом. Я стал мерить поляну шагами, исследуя метр за метром. А топот ног и выкрики «Ы! Ы! Ы!» всё приближались.
Ничего похожего на ямку, откуда меня могло выплюнуть в «нижний» мир. Меня охватило отчаяние. Либо бежать и прятаться, либо остаться и принять бой.
Тут я заметил поодаль дерево с дуплом. Дупло широченное, так что даже тусклый свет нижнего мира должен бы доставать до его задней стенки. Но он не доставал — внутри сплошь черно. Неужто мой шанс?
Вон они, мелькают за порослью. Я ринулся к дуплу, они с воем и этим своим «ыканьем» — следом. Стремительно нагоняли меня на открытом пространстве поляны. На свой страх и риск я нырнул в дупло головой вперёд. Цепкие когти ухватили низ куртки, выдрали кусок. Но я успел.
Провалился в черноту без звуков и запахов. Потом в нос ударил аромат костяники, уши наполнились дневным гомоном леса. Я оказался на земле у одного края лаза, а напротив растянулся без чувств Смирнов.
Я встряхнулся, поднялся, бросился к нему. Он был живой, но в крепком забытьи. Я потряс его за плечо, легонько хлестнул по одной щеке, по другой — он очнулся, вытаращил глаза, поначалу не понимая, где находится, кто я такой и кто он такой сам.
— Вернулся? — спросил он, мало-мальски придя в себя.
— Вернулся, — ответил я. — Чего это ты, Смирнов, щёки мнёшь на боевом посту, а? — спросил шутливо.