Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 6)
— И что они там делают, в том лазу?
— Бог знаеть. А может, не знаеть, не видить — не допустил бы он до таких мерзостей… Как упыри проголодаются — они свой этот лаз покидают да охотиться идуть. Чаще из других детишек кровь пьют, но бываеть, что и у взрослых. По-всяки бываеть. Жил у нас тута мужик один, знахарь. Понимал, что к чему. Молчаливый, держался сам по себе, но людям помогал. Прознал про Варьку — пошёл в лес да лаз тот запечатал накрепко. А
— А чем же его запечатывать-то? — поинтересовался Смирнов.
— Мне то неведомо, — пожала плечами хозяйка. — То к знахарю аль к ведуну идтить надобно, токмо у нас таких-то не осталося. Их и было мало, а таперь, када время мирное да сытое, ужо жить-то и не так страшно. Раньша и леса погуще, и всякого-разного непонятного побольше. Вот мне внучка-то не верила, а оно вона как получается — время-то прошло, а другие люди мои слова подтвердили. А ты, дурында, всё: парьтия, парьтия! Парьтия от нечистой силы не убережёть! — Она потрясла пальцем перед внучкиным лицом.
— Да ладно тебе, бабуш, не сердись. Я ж с тобой не спорила.
— Языком не спорила, а в уме спорила! Я-то всё понимаю. Бабка-то не дура поди!
Разговор скатился в мелочи, а я, прихлёбывая чай, погрузился в тяжкие раздумья. С одной стороны, воспитание и всё впитанное за годы обучения, что сформировало моё мировоззрение, — всё буквально кричало: да включи же ты наконец здравый смысл! С другой стороны, я своими глазами видел упыриху, два свидетеля вместе со мной, а партсекретарь и её бабка меня явно не разыгрывали — слишком сложно и много пришлось бы подстроить для такого хитрого розыгрыша. Да и зачем?
Когда распрощались с хозяйкой, уже вечерело. Последний поезд ушёл. За день я порядком умаялся, так что чесать пешком до 30 участка мне отнюдь не улыбалось.
— Товарищи дорогие, — обратился я к Смирнову и Степановне. — Можно ль тут у вас заночевать?
— Даже нужно, — ответил Смирнов. — Добро пожаловать в мой дом. Познакомлю с детишками, с женой, она поужинать соберёт…
— Нет-нет, не буду вас утруждать, — возразил я. — Мне бы просто прилечь на матрац да поспать. Есть тут общественный угол, где я никого не стесню? — обратился я к партсекретарю.
— Библиотека, дэ-ка — пожалуйста, выбирайте, устраивайтесь.
— Спасибо, библиотека подойдёт.
— Тогда пойду принесу ключи. Заведующая в отпуске, так что они у меня. Вот она, библиотека. Ждите здесь, буду через пять минут.
— Что думаешь обо всём этом? — спросил я у Смирнова, закуривая.
— Чертовщина, ей-богу. — Он снял фуражку, потёр лоб. В глазах его читалась смертельная усталость, ему тоже нужно было как следует выспаться.
— Веришь? — спросил я.
— Даже не знаю, — замялся он. — Вроде верить-то не хочется, но факты есть факты.
— Точнее не скажешь, — согласился я. — Вот что, Смирнов. Есть у меня мыслишка, как эти россказни проверить. Завтра с утречка оденься-ка по-походному, прихвати с собой служебное оружие да перекусить чего на нас двоих. Совершим небольшую вылазку в одно местечко глухое. Подходи к библиотеке к шести. Узнаем, водят нас с тобой за нос или стоит пересмотреть свои взгляды на мироустройство.
— Как штык! — козырнул он.
Пока мы цедили папиросы, вернулась партсекретарь, вручила мне ключи, а заодно кастрюлю с водой, кипятильник, свежее полотенце, чайную заварку да узелок со снедью.
Библиотека — строение небольшое, приземистое, внутри тесно. От стеллажей с книгами да журналами приятно пахнет бумагой. Из подсобки достали раскладную койку, вместо подушки я положил в изголовье вещмешок — мне было не привыкать так ночевать в командировках. Можно даже сказать, шикарные условия.
Я распрощался с товарищами, запер дверь. Захотелось чего-нибудь почитать — не зря ж в библиотеку занесло. Отыскал сборник Паустовского, но уже на первых страницах глаза стали слипаться. Отложил книгу, выключил свет, лёг спать.
Меня разбудило постукивание в стекло. Сплю чутко, потому сразу продрал глаза. За окошком в лунном свете три детских фигурки.
— Дядь, впусти, — вкрадчиво шепнул голосок. Был он тихий-тихий, но проникал сквозь стены, наполнял собою помещение, гулял ветерком меж стеллажей, поглаживал шершавые корешки.
— ДЯДЬ, ВПУСТИ! — К первому голосу присоединились другие. Произносили они ровно в унисон — словно по команде.
За тремя фигурками проступили ещё несколько силуэтов. Все они столпились у окна и повторяли одну и ту же фразу: «Дядь, впусти!»
Здравый смысл и чувство долга подсказывали: нужно открыть, выяснить, в чём дело. Но что-то глубже, древнее логики и здравого смысла твердило: не впускай!
Я поднялся с раскладушки. В лунном свете — безжизненные лица с колючими взглядами. Я приблизился к стеклу — хор голосов расстроился, загомонили вразнобой:
— Дядь, а дядь! Ты дурной?! Впусти, тебе говорят! Не слышишь?!
Признаюсь честно: несмотря на солидный опыт и самые разнообразные переделки, в коих мне довелось побывать, испугался я не на шутку. Не было паники, не было порыва бежать, прятаться, отстреливаться. Был тягучий, сосущий страх.
Чуть позади детских фигур показалась фигура взрослая — тощая длинноволосая женщина в простецкой крестьянской робе.
— ВПУСТИ ДЕТЕЙ! — произнесла утробным голосом. То был приказ, которого, скажу я вам, братцы мои дорогие, не всякий сумел бы ослушаться. Моё тело само собой рвалось к двери. Но я изо всех сил напряг волю и не двинулся с места.
— ВПУСТИ ДЕТЕЙ! — Голос упырихи сделался выше, к нему примешалась шершавая хрипотца. Голова приопустилась, глаз грозно глядел из-под лысой брови.
Нет уж, дудки, думал я. Не дождётесь.
— ВПУСТИ ДЕТЕЙ!!! — завизжала она так, что стёкла в рамах задребезжали.
— Хрена тебе лысого! — процедил я сквозь зубы, вернулся к раскладушке, улёгся, зажмурился и закрыл уши ладонями. — Иди к чёрту!
Тогда снаружи разразилась форменная вакханалия. Они принялись вразнобой вопить, плеваться в стекло, топотать ногами, потом рассыпались вокруг библиотеки, стали стучать ладонями по стенам и рамам, угрожать, сквернословить.
Почему никто в посёлке не реагирует?! — удивлялся я. — Боятся высовываться? Или таково особое умение этих тварей — чтоб их слышал лишь тот, к кому они обращаются?
Они пытались сломить мою волю — чтоб я их впустил, а они высосали из меня кровь. Почему они не могли взломать дверь или высадить окно — для меня было загадкой, но я понимал: не открою — не войдут. Будут юродствовать, сводить меня с ума, но не войдут.
Они ещё какое-то время бесновались — топотали по крыше, филином ухали в печную трубу, — но скоро смекнули, что не на того нарвались: не впущу я их, не вынудят они меня. Голоса, стуки стали стихать, затем вовсе прекратились. Больше за дверью ни шороха. Я прислушивался-прислушивался, потом расслабился. Постепенно меня одолел сон.
На рассвете, когда явился Смирнов, я поинтересовался, не слыхал ли он ночью чего подозрительного. Тот уверенно ответил «нет». Я кое-как впихнул в себя пару холодных котлет с макаронами, что принесла вчера партсекретарь, — нужно было подкрепиться через «не хочу», день вновь предстоял трудный, — и мы выдвинулись на станцию.
Впервые за много дней было пасмурно, хоть всё ещё душно. Небо нахмурилось сизыми облаками. Ни дуновения ветерка.
Сошли с поезда на платформе у 30 участка. По дороге встретили Иван Иваныча. Он посетовал: мол, накануне приготовила жена наваристой ухи из рыбки, что наудил он в озерце, а я не явился на ужин такую вкуснотищу отведать. Василисы малый убежал на исходе ночи, не вернулся. А бабка пропавшей Леночки стала, как он выразился, «кавурая». Я попросил объяснить, что это такое. Оказалось, слово означает «угрюмый, нелюдимый». Стала соседей сторониться, глаза сделались ехидные, сама неопрятная. Иваныч решил, у старухи разум помутился от пропажи внучки, но я-то догадывался: дело в другом. И Василису, мать Петьки, и бабку Ленкину упырята покусывали, кровушку по чуть-чуть попивали. Вот и стали обе женщины «кавурыми». Мой ум привык, что мир подчиняется законам логики, и всё ещё отказывался принимать сложившуюся картину. А картина меж тем обрастала и обрастала новыми мазками. Складывалась ладней некуда.
На костяничную поляну свернули, чуть не доходя Зайцева Двора. Развилка почти не видна — если не знать, что она там есть, то и не подумаешь. Смирнов вопросов не задавал — шёл за мной молча, ждал, что будет.
— Вот мы и на месте, — возвестил я, когда показалась кровавая россыпь ягод.
— Ничего себе, — сказал Смирнов. — Сколько в наших лесах ходил, а места этого не припомню. Фух-х-х-х, что-то жарковато! — Он расстегнул ворот. — И пахнет так сладко…
— Тут какой-то… дурман, — произнёс я. На меня навалилось тяжкое головокружение. — Надо быть осторожнее, в обморок не брякнуться.
Смирнова повело. Он помотал головой, как ретивый конь.