Алекс Лоренц – Терновник страха. Жуткие истории (страница 5)

Пока шли дальше, я в своих размышлениях всё больше склонялся к тому, что в лесах окопались сектанты и воруют детей, да ещё и воздействуют как-то на их психику — возможно, дурманящими веществами, которые добывают из диких растений, оттого дети и ведут себя необычно — то спят без конца, то по лесам блуждают.

Ну ничего, думал я. Прочешем отрядом территорию между населёнными пунктами вдоль и поперёк — выясним, в чём тут дело.

Мужиков на 52 участке собралось немало — от желающих отбоя не было: у всех дети, все на взводе. Мы разбились на отряды помельче, во главе каждого встал кто поопытнее — Смирнов, Иваныч, местные грибники да охотники, знатоки лесных стёжек-дорожек. Участковый расстелил на деревянном столике у платформы карту — мы поделили лес на квадраты, привязанные к дорогам и ориентирам, и отправились искать. Условились к пяти вечера вернуться на платформу, подбить результаты.

Предприятие успехом не увенчалось. Ни следов детей, ни признаков религиозной секты, вообще ничего подозрительного. Мы со Смирновым, обескураженно почёсывая репу, распустили добровольцев по домам, а сами отправились в головной посёлок выпить чего покрепче да обмозговать положение дел.

После плотного обеда в столовой переместились в участковый пункт, милиционер достал из закромов бутыль с самогоном, наплескал нам по стопке. Тут вдруг дверь без стука распахнулась — ворвалась вихрем партсекретарь.

— Степановна, присоединяйся, — пригласил Смирнов.

Та кивнула мне в знак приветствия, уселась на свободный стул. Сообразили на троих. По усталому моему телу разлилось приятное тепло.

— Ну что, товарищи, как успехи? — спросила Степановна.

Участковый выложил без обиняков, каковы наши «успехи» в поисках. Степановна сокрушённо покачала головой.

— Что ж это за напасть-то такая на наши бедные головы… — посетовала.

— Слушай, Степановна, может, ты знаешь… — сказал он. — Вот товарищ следователь сегодня поутру подозрительную бабу на опушке повстречал…

Я рассказал. Секретарь слушала — лицо её белело, вытягивалось, а глаза таращились на меня как на инопланетянина.

— Вижу, вы понимаете, о ком речь, — заключил я, закончив повествование.

Та мелко покивала:

— Похоже на то… Давайте-ка, ребятки, по второй — и я вас отведу кой-куда.

Встав со стула, она истово перекрестилась и добавила:

— Хоть баба я и партейная, а всё равно: услышишь такое — будешь думать, чего откуда берётся…

Мы с участковым пожали плечами и отправились за ней.

— Дело в том, — принялась рассказывать Степановна, пока мы месили ногами пыль на улице меж рядов рабочих бараков, — что когда я была подростком, тоже повстречала в лесу ту одноглазую девку — и выглядела она точно так, как вы, Володя, описали.

— Погоди, Степановна, — возразил Смирнов. — Тебе ж уже, прости за бестактность, хорошо за сорок. Если б ты наткнулась на ту девушку двадцать пять — тридцать лет назад, сейчас она была бы уже не девушка, а баба раннего пенсионного возраста, старше тебя. Володь, а ты ведь видел молоденькую, верно?

— Совершенно точно, — без колебаний ответил я. — Уж на пятьдесят с гаком никак не потянет. Да и на тридцать. Миловидная, между прочим… если б не глаз выбитый.

Партсекретарь широко развела руками и сказала:

— Сейчас всё узнаете, почти пришли. Навестим мою бабку.

— Сколько ж ей лет? — поинтересовался я.

— Всего ничего, молодая. Восемьдесят годов ровно. Бегает как угорелая, ум здравый. Так что уж над её рассказом насмехаться не моги́те!

Бабка Степановны жила в приземистой мазанке у центра посёлка. Сухонькая, жилистая, живенькая старушка встретила нас радушной улыбкой. Усадила всех за кухонный стол, разогрела самовар, поставила блюдца, розетку с вареньем.

— Историю эту стоит начать с того, как я с той девушкой в лесу столкнулась, — сказала партсекретарь, когда мы все уселись. — Сорок восьмой год, мне семнадцать. Август месяц, мы с ребятами много по лесам валандались. В тот год грибов народилось видимо-невидимо. Отправились однажды вот как раз в сторону Тридцатого участка да Зайцева Двора. Было нас пятеро: я, мальчик и девочка моего возраста да двое малышей — мой братец семи лет и девочка шести, сестричка той моей подружки. Наткнулись мы в лесу на целое море грибов — крупные, прямо загляденье. Кинулись собирать — пока лукошки наполняли, уж и темнеть стало. Тропки да дорожки мы хорошо знали, так что заблудиться в сумерках не боялись. Но когда завечерело, сделалось мне тревожно. Навязалась мыслишка, что будто бы кто-то за нами наблюдает. А кто, откуда — не понять. Пыталась себя убедить, что мерещится, но чуйку-то не обманешь. Кто-то хоронился поблизости и подглядывал. А такое только со злым умыслом делается, сами понимаете. Паренёк говорит: давайте, мол, по домам. Вижу я, тревога охватила не только меня, но и моих одногодок. Озираются — будто нападения ждут. Я тоже озираюсь, а Машенька маленькая собирает грибочки чуть в сторонке от нас, на краю полянки. Ничего вокруг не замечает, на корточках сидит да на корточках же к следующему грибку передвигается, к следующему. Вроде бы ничего особенного. И вдруг примечаю я шевеление — у края полянки, за рядком деревьев, девушка тощая в холщовой робе, волосы лицо закрывают. Крадётся к Машеньке, а та не замечает, бормочет себе под носик. Я бросаюсь туда, кличу: Машенька, ко мне, живо! Девочку под мышку хвать, гляжу на бабу, что из лесу вышла. Образина жуткая! Вроде сама по себе красивая, но улыбается так, знаете… гадко! Подымает голову, глядит на меня — и тут мне ещё страшнее стало: увидала я, что глаз у ней один выбит. Улыбка ширше, ширше делается. Зубы острые, будто б наточенные. Держу я кроху под мышкой, а сама отступаю бочком, так, чтоб бабу из виду не упускать. И говорю своим: мол, бросайте грибы, бежим! А те и так уж поняли. Парень Антошку, братца моего, схватил, мы на тропинке в кучку сбились. А одноглазая на поляну выходит — рот разевает чуть не во всю ширь лица. Вот ровно как при вас, Володя. А визг-то стоял, визг — уж не знаю, зачем она так визжала: наверное, хотела нас запугать, чтоб мы с места двинуться боялись. Но не тут-то было! Вышло ровно наоборот — мы ринулись прочь, аж пятки засверкали. Перешли на шаг только на Пятьдесят втором. Тут и поезд последний подъехал. Я в те годы тут, у бабушки жила вместе с Антошкой. От бабушки у меня секретов не было. Так что, как вернулись домой, перепуганные, без грибов, без корзинок, я всё и выпалила как на духу. Бабуля, теперь твоя очередь, — обратилась она к старушке.

— Это было, было… — Та пожевала губами, припоминая. — В войну началося. Жила у нас тута баба одна, Варька. Молодая, красивая, тоненькая как тростинка. Жить бы да жить. Деток у ней с мужем было трое, погодки. А ещё брат старшой у ней помёр, сам вдовец, своих пятеро. Варька с мужем и тех к себе забрали, растили как родных, хоть время тяжёлое, голодное. Жили ладно, дружно. Война грянула — мужа на фронт забрали, погиб. Немцы пришли. А края-то у нас тута лесные, партизанские. Бои тута шли такие, что не дай бог. Немцы себя сурово вели, тутошних не щадили. Ежели кого заподозрят, что партизанам подсобляют, — всё, расстрел. И вот Варька наша возьми да и попади под подозренье. Только вот её убивать не стали — за самое дорогое взялись, за детей. По одному у ней на глазах к стенке хлева ставили да расстреливали. Смотреть заставляли, не давали лицо отвернуть. Требовали признаться, как, когда, чего. А она глядит, ревмя ревёт, а сказать-то ей, видать, и нечего. Всех восьмерых деток расстреляли, её саму избили, глаз прикладом вышибли, а жить оставили — в насмешку. Знали, черти поганые, что ей после такого жить будет много хуже, чем помереть. Варька детей-то сама схоронила, одну могилу на всех вырыла — руки до кровавых ран натрудила. Оплакала ребятишек да стала блаженная — ни с кем не говорила, только слонялась по посёлку да по лесам окрест. А потом и сгинула. Никто того не ведает, как так случилося, а сделалась она упырём поганым. Знаете, хто такие упыри? Нежить. Кровушку людскую пьють. Думали, Варька помёрла, а вот выходит не так. Она-то мёртвая, но опаснее, чем любые оккупанты, даром что живые. Упырь… Война кончилась, наши, кто выжили, вернулись, стали мы тута всем гуртом хозяйство-то восстанавливать, строить, пахать. Варька нет-нет да и показывалась из лесу. Но только в тёмное время или в сумерьках — днём ни-ни. Люди взрослые ей без надобности. Дети у нас много по лесу ходили — по ягоды, по грибы. Она и подкарауливала самых крох — пять, шесть, семь, восемь годочков. Подлавливает, кусает да забирает к себе…

— Простите, перебью, — обратился я к рассказчице. — А её-то саму кто покусал, что она упырём сделалась?

— То неведомо, — вздохнула старушка. — Но чтоб упырём стать, должон из тебя другой упырь сколько-то крови высосать. Там по-разному. Мало выпьет — станешь вредной, злобной сволочью. Выпьет побольше — станешь тоже упырём. А ежели досуха — просто помрёшь. Вот она детишек упырями делала да в лес уводила, в потайное своё место.

— Что за место? — спросил Смирнов.

— Поляна. Голодная Чисть называется. А где — никто из наших не ведает. То старики знали, а их в живых уж никого. Есть на той поляне лаз потайной. Вот в том лазу и живёть Варька с детишками, кого в упыри обратить сумела.